— Старый Крогер помер, — сказал Вендланд, — в доме живет теперь фрау Гаус.
Вендланд уже успел устроиться с удобствами. Он сидел за столом, покрытым большой плюшевой скатертью. Не столько незнакомое лицо смутило братьев Штрезовых, сколько эта плюшевая скатерть, а еще больше огромная зеленая стеклянная керосиновая лампа на блестящей, под бронзу, ножке, с белым абажуром и сияющим цилиндром высокого стекла.
— Ах, — сказал наконец Боцман, — нам теперь, стало быть, нельзя здесь переночевать?
— Но почему же, — возразила фрау Гаус. — Конечно, я устрою вас на ночлег, это же долг человеколюбия.
У нее было крупное румяное открытое лицо с выступающими скулами. Полные губы, большие голубые глаза, крепкая фигура, густые волосы сильно молодили ее.
— Кофе уже закипает… А кроме того, вот есть еще бутылочка…
Она достала стопки, придвинула стулья к столу, разлила настойку.
— Ох, — сказал Ханнинг, — вот это уж, прямо сказать, чувствительно вам благодарны.
— Ну, что вы, — сказала фрау Гаус. — Это же просто долг человеколюбия.
— Оно-то так, — заметил Боцман. — Только больно уж мы мокрые.
— Это нисего, — сказал Вендланд. — Мне тозе прислось снасяла присесть, раз пригласают.
— Да, да, выпейте сначала.
Прежде чем выпить, они стукнули донышками по столу, но плюшевая скатерть приглушила звук.
— Будем здоровы!
— На здоровье! — сказала фрау Гаус и подбросила в печку несколько толстых поленьев. — Сейчас я принесу кофе, а вы можете тем временем раздеться. — С этими словами она скрылась.
— А что мы наденем? — спросил Ханнинг. — Не можем же мы разгуливать тут в голом виде.
— Ладно, первым делом скинем свое тряпье, — сказал Боцман.
Ноги оказались мокрыми только у Вендланда. Чтобы вылить воду из сапог, ему пришлось подойти к печке, так как на полу лежал ковер.
— Видать, с деньгами баба!
Боцман и Ханнинг только кивнули. От колен до самой шеи на них не было ни единой сухой нитки.
— Вот кое-что из одежды моего покойного мужа, — сказала фрау Гаус, протягивая в чуть приоткрытую дверь рубахи, фуфайки и штаны. — Может быть, подойдет.
Ис-Вендланд взял вещи.
— Мы присиняем вам столько беспокойства, — сказал он, желая быть учтивым.
— Ну что вы, — сказала фрау Гаус из-за двери. — Это же просто долг человеколюбия.
В массивных белых фаянсовых чашках дымился кофе. Фрау Гаус рассказывала о своем покойном муже, скотопромышленнике из Гюнена, который незадолго до смерти купил этот дом у Йохена Крогера и привел его в порядок.
— А когда же умер старый Крогер? — спросил Ханнинг.
— Год назад. Сидел в кабачке и вдруг упал.
— Насмерть упился, — подтвердил Вендланд.
— Знаешь что, — сказал Ханнинг, — как бы тебе самому этим не кончить.
— Ах, — сказала фрау Гаус, — вы, значит, тоже выпить не прочь?
При этом она пристально посмотрела на Вендланда, и старик смущенно заерзал на стуле.
— Иногда бывает, — сказал он неуверенно, а про себя подумал: «А она еще недурна собой, вон какие у нее красивые, ясные глаза. Совсем не то, что у моей покойной старухи».
Эта мысль его воодушевила. Он рассказывал о Гюнене и о Шестервальде, осведомлялся о том и о другом из знакомых. Улучив момент, Боцман спросил, где они будут спать.
— Ах, место найдется. Еще ведь совсем рано, — ответила фрау Гаус и продолжала беседу с Ис-Вендландом. У них нашлись общие знакомые. Многих Вендланд знал только понаслышке, однако делал вид, что со всеми на дружеской ноге, и фрау Гаус была в восторге от своего собеседника. Давно уж ей не приходилось вести такой приятный разговор.
— Рано еще, говорите? — переспросил Боцман.
— Да, всего лишь одиннадцать… ну, половина двенадцатого.
— А мне сдается, будто ночь уже к концу…
Ханнинг еще некоторое время прислушивался к разговору. Фрау Гаус то и дело подливала всем настойки, а рыбаки, каждый раз постучав стопками по столу, тут же опрокидывали их. Настойка ударила в голову Ис-Вендланду. Он хвастал без зазрения совести, хотя и с лисьей осторожностью. От Боцмана это не ускользнуло, но он только ухмылялся: слишком он устал, чтобы вмешиваться. Ханнинг между тем клевал носом.
— Да я вижу, гости устали, — сказала фрау Гаус Вендланду.
— Немудрено, был страсно трудный день.
В кухне расстелили солому, а стол вынесли в сени.
— Спокойной ночи и спасибо вам, — сказал Боцман.
— Ну что вы, — оказала фрау Гаус. — Это же просто…