Так бы, наверно, толковали в кабачке, ибо выпивка вдвойне веселит душу, если под нее маленько поболтать да покуражиться. Но управляющий не проходит мимо кабачка. Пасторский дом расположен на другом конце деревни. И Винкельман уже выходит для встречи на порог.
Господа сидят друг против друга в кабинете. Винкельман наполняет рюмки.
— Ваш визит для меня большая радость, — говорит пастор. «Чего ему надо? Не ради того же он явился, чтобы засвидетельствовать мне свои дружеские чувства».
— Как поживают ваши сыновья? — спрашивает Бюннинг.
— Благодарю за память, у Дитриха сразу же после рождества выпускной экзамен, да и Готгольд скоро уже закончит курс наук. Дети становятся взрослыми, а мы понемногу старимся. Ульриху тоже пора поступать в гимназию. Все идет своим чередом.
— Та-ак… Это ваш младший? До сих пор вы сами с ним занимались.
— Нет, зачем же. Клинк, наш дьячок, вполне справляется. Я только вдалбливал ему понемногу латынь. Ульрих способный мальчик.
«Чего ему все-таки надо?»
Но Бюннинг не торопится.
— Представляю, какая уйма денег уходит на этих парней!
— О-ох, и не говорите, — вздыхает пастор, — да уж как-нибудь…
— Вам бы надо было Готгольда прислать ко мне. Я тогда, по совести говоря, не совсем понял, почему вы не пожелали.
«Да-да, — думает пастор, — хорош был бы я отец, если бы отдал сына на твою живодерню».
— Ах, вы знаете, господин инспектор, как это бывает: дети рвутся на волю. Если уж они вбили себе в голову уехать, никакие увещевания не помогут. Я говорил ему: «Бранденбург — это та же Померания, только без моря, а моря будет тебе недоставать». Но ведь не захотел и слушать. Нельзя слишком насиловать их волю. Каждый с помощью господней счастья своего кузнец.
В комнату входит супруга пастора, обменивается с управляющим несколькими словами. Это хрупкая женщина со следами былой красоты. В деревне к ней относятся хорошо. Уже двадцать пять лет живет она здесь, тихая и сдержанная, но с добрым сердцем, всегда открытым для рыбаков. Она одна из тех женщин, к кому расположен Евгений Штрезов. Правда, он не отваживается на большее, чем сказать ей добрый день при встрече, но и это что-нибудь да значит. Она тогда приветливо кивает в ответ и улыбается ему…
Пасторша угощает управляющего печеными яблоками.
— Наступает зима, господин инспектор. Но вы то уж, конечно, все убрали, до последнего колоска? — говорит она.
— Да, слава богу, все убрано.
— А от Готгольда как раз вчера пришло письмо, ой пишет, что в Бранденбурге не все идет гладко. Кое-где на полях картофель остался неубранным.
«Гляди-ка, как умеет врать моя Гертруда, — думает пастор. — Парень не писал нам уже целую вечность».
— А как поживает ваша супруга?
— Благодарю вас, благодарю, понемножку, как всегда. В союзе брачном так роднятся души, — говорит Бюннинг.
— Передайте ей самый сердечный привет… Извините, у меня дела по хозяйству, — прощается фрау Винкельман.
— Да… — глубокомысленно произносит Бюннинг, — высокие моральные устои в семье, хорошая жена — как это все облегчает и облагораживает жизнь!
— Воистину, воистину, — говорит пастор.
«Чего уж он только не наплел, но что у него на уме, мне все еще не ясно».
— Высокая нравственность, нравственное поведение, нравственная жизнь, доброе супружество — все это я ставлю гораздо выше, чем, скажем, учреждение школ.
«Ого, — думает пастор и кивает головой. — Вот это называется откровенный разговор. У меня такое впечатление, что он осторожно подвигается ближе к делу. Насчет школ это он хватил, а уж если говорить о семейной жизни, то в его доме высокую нравственность днем с огнем пришлось бы искать…»
— Справедливо, господин инспектор, но, пожалуй, вы немного перегнули. Как ни говорите, школы приносят свою пользу. Помилуйте, как можно без школ?.. «Стоп, пусть он говорит, а я послушаю».
— Верно, я несколько утрирую, но, видите ли, какое дело, у нас в поместье произошел один случай, и я должен вам сознаться, господин пастор, он меня очень взволновал, даже немного вывел из равновесия. Кстати, это одна из причин моего прихода к вам.