— Выпьем-ка сначала еще по одной, инспектор.
— За ваше здоровье, пастор… Так куда бы нам ее пристроить? К рыбакам, пожалуй, не годится? — спрашивает управляющий и снова ерошит свою бороду. — Хотя, с другой стороны, можно было бы похлопотать, чтобы тот, у кого девочка нашла бы приют, получил — если он вообще этого заслуживает — разрешение на лов угрей…
Пастор облегченно вздыхает.
— Это мысль! Так действительно можно бы уладить дело. Тогда это значительно проще, инспектор.
«Можно было бы похлопотать, говоришь? Но нет, я ловлю тебя на слове, мой дорогой Бюннинг. Тебе придется похлопотать».
— Если вы зададитесь целью достать билет на лов угрей, то можно считать, что он у вас в кармане, господин инспектор. Не допускаю никакого сомнения.
«Как медом мажет», — думает управляющий, и все же ему весьма приятна эта лесть.
— Что ж, об этом можно потолковать, — говорит он.
Пастор снова наливает.
— Но знаете, — говорит он, — не так легко среди рыбаков найти охотника на такую сделку, хотя все они мечтают о ловле угрей. Дело в том, что такой рыбак будет тотчас же исключен из привычного круга, а угре-ловы тоже не примут его так просто в свою компанию.
— Да, — говорит Бюннинг, — они твердолобы и недальновидны, придают значение всяким пустякам. Между тем угреловы живут в десять раз лучше, чем рядовые рыбаки. Всюду борьба, и нигде нет уверенности в завтрашнем дне.
— Нужна еще кое-какая специальная снасть, — говорит пастор, — у кого есть на это деньги?
— Все это так, господин пастор, но ведь время терпит до весны. Первым делом необходимо помочь девочке. Остальное уладится. Вампен построит лодку в долг, если будет твердо знать, что за билетом дело не станет. Ведь Германия на подъеме, не напрасны были наши жертвы, принесенные в семидесятом — семьдесят первом году.
«Теперь он еще и в политику ударится, — думает пастор. — Но то, что он пообещал, звучит неплохо. Надо только поймать его на слове».
— Итак, вы достанете разрешение на лов угрей?
Бюннинг смеется.
— Что же мне остается делать, пастор? Обещаю вам это.
— Тогда я смогу помочь.
— Вы кого-нибудь имеете в виду? — спрашивает Бюннинг.
— Да, — говорит пастор и снова встает. — У Вильгельма Штрезова родился ребенок. Жена лежит больная, у нее сильный жар. В хозяйстве, насколько я знаю, полная разруха.
— Гм, — мычит инспектор. — Не очень-то подходит мне этот Штрезов… Впрочем, его жена, говорят, из приличного дома. Оригинальная семейка.
Пастор опять наливает.
— Она из городских, хотя и несколько сломлена нуждой. И муж не лишен честолюбия. Хороший рыбак. Пожалуй, здесь могло бы что-нибудь выйти… Другой возможности я не знаю.
Бюннинг обдумывает.
«В конце концов не все ли равно, куда приткнуть девчонку».
— Ну, так договорились, господин пастор, действуйте. Мне нет нужды подчеркивать, что мое участие в этом деле должно остаться в тени.
— Это само собой разумеется, господин инспектор. Мы все охотно помогаем друг другу, чем можем.
— Держите меня в курсе дела, господин пастор.
Минутное молчание.
— Да, а который же теперь час? — вдруг спохватывается Бюннинг. — Фу ты, мне пора! Служба обязывает. До свиданья, привет супруге, до свиданья!
Пастор наливает себе еще. Скоро обед.
Конрад Бюннинг идет домой. Он в прекрасном расположении духа. «Теперь бы только с Хагедорном разделаться…»
А в это время пастор Винкельман беспокойно шагает взад-вперед по комнате. Каждый раз когда он подходит к окну, взгляд-его на мгновение задерживается в заснеженном саду.
«Когда-то я представлял себе свою деятельность совсем иначе. Вот остались позади трудные университетские годы, и, несмотря на всю их убийственную скуку, ты все-таки сохраняешь достаточно жизнерадостности и энтузиазма, чтобы верить еще в призвание, — быть человеком среди людей. Человек среди людей, в этом вся суть. Но время идет, и приходят сомнения. В чем заключается твоя ценность? Кто в тебе по-настоящему нуждается? Когда же ты найдешь свое место как человек среди людей? Ты окружен толпой и чувствуешь себя одиноким. Вот что меня сломило, а не было бы этого, возможно, вся моя жизнь сложилась бы по-иному». Пастор останавливается перед книжной полкой, примиренно поглаживает холодные корешки книг, тяжелых фолиантов, переплетенных в кожу и пергамент.