И Берта сказала:
— Ах, Стинок, мне бы сейчас выпить чаю. Сходи-ка скоренько на кухню.
Боцман стремительно откинулся на спинку стула, грузно положил руки на стол.
— Сперва Стина поест, Берта. Она здесь не на побегушках, я так полагаю. Ты, пожалуй, могла бы еще маленько подождать, я так полагаю.
Но Стина все-таки хотела встать.
— Сиди, Стина, — сказал Боцман. — Я на это давно нагляделся, хватит. Берта может и подождать, не такая уж она теперь больная.
Он побарабанил по столу огрубелыми пальцами, а затем счел нужным еще раз подкрепить сказанное:
— Раз и навсегда — точка. Стина здесь не на побегушках. Запомни это, Берта.
Стина, перестав есть, молча смотрела в тарелку.
— Да перестань ты, Боцман, — сказала она. — Что тут такого, разве трудно подать чаю?
— Не бывать этому, черт меня побери! Сперва доешь до конца.
Это было его последнее слово, но Берта так и не научилась понимать, когда следует промолчать, когда за Боцманом должно остаться последнее слово.
— Стина то, Стина это, Стина, Стина, все Стина! Не мешало бы тебе вспомнить, что я все-таки твоя жена, Вильгельм, — сказала она возмущенно и резко.
Вильгельм Штрезов взглянул на нее, выпятил нижнюю губу и, набивая трубку, заметил холодно:
— Постарайся-ка лучше поскорее выздороветь. Тогда не будет никаких неприятностей, сама сможешь за собой ухаживать.
Берта поправила свои подушки. Что же, и на это можно бы ответить. Впрочем, лучше промолчать. Пусть это будет последнее слово…
Сейчас можно обо всем подумать. Смотреть в потолок и думать, думать.
— Мама, ну скажи, где Константинополь!
Берта не отвечает. «Как он мог это сказать? Разве я для своего удовольствия болею?..»
Евгений подходит к постели и трогает мать за руку.
— Мама, ну объясни мне! Где Константинополь? Мама, и про кипарисы, что это за кипарисы? Это такие большие деревья, как в лесу?
Берта не отвечает. Она как будто вовсе и не слышит, чего хочет Евгений.
Объясни же мне! Растолкуй, ну скажи, где этот город, какие это деревья, почему они так называются?
Вопросы, вопросы…
А иначе — в батраки!
Берта могла бы ответить на многие вопросы. Она ходила в городскую школу, в этой школе было шесть классов, там было даже несколько учителей… Евгений трясет ее за руку, Берта медленно поворачивает голову.
— Ну, чего ты хочешь?
Этак пропадет всякая охота задавать вопросы…
— Где Константинополь?
Не совсем расслышав вопрос, она отвечает машинально:
— Не знаю, сынок, спроси у Стины.
«Зачем ему обо всем знать? Константинополь, Константинополь, пусть себе Константинополь остается там, где он есть. Как будто мало на свете других забот. Константинополь!.. Вот как высказался Вильгельм сегодня за обедом…»
Евгений идет опять к столу. «Спросить у Стины? Но она же работала в Ханнендорфе… Если бы она знала, где Константинополь, наверно ей не пришлось бы идти в батрачки! У Стины спрашивать бесполезно…»
Фрида играет кусочками картона, строит домики, и обгоревшие спички изображают людей. Вот одни выходят из домиков, другие входят. Они во всем послушны Фриде. Некоторые лежат на картонках, укрытые бумажными лоскутками. Только темные головки спящих торчат наружу. Можно подумать, что это негры. Но Евгений так не думает. Он уверен, что вея игра — одни глупости, но глазами наблюдает за ней. А сам думает: «Ну откуда Стине знать… Уж если мамка не знает, где Константинополь… А то — Стина!»
Снаружи насыпало глубокие сугробы. Льдом покрылась вся бухта, а в Боддене только припай вдоль берегов. Самое время покататься на самодельном коньке, а то и на салазках. Да только что же одному?.. Можно — пойти поболтаться на улице и потом выпросить коньки на несколько минут у Отто Хеккерта. Но какое удовольствие одному? А дома можно только рисовать да смотреть, как Фрида играет с кусочками картона.
Вдруг раздается плач Фриды. Евгений грубо вмешался в игру. У Фриды по щекам бегут крупные слезы. Пальцы Евгения ворошат развалины картонных домиков. Вперемежку с обломками валяются спичечные человечки. Горе девочки безутешно, а Евгений, старший брат, который раньше никогда ее не обижал, смотрит на нее своими светло-серыми глазами с таким видом, будто ничего не произошло.
— Рёва!
А Фрида плачет в голос и трет кулачками глаза.
— Ну что еще там? Не можете поиграть спокойно! — сердится Берта. Ей нужна тишина. — И вообще чего вы сидите в комнате, почему не идете на свежий воздух? Целый день торчат в комнате! Ну-ка, одевайтесь и марш!