Вдоль дамбы, вверх по Рике, узкая тропинка ведет в город. Это самый короткий путь. Все, кому нужно в город, ходят этой тропинкой. Но Евгений решает иначе. Перейдя мост, он не поворачивает сразу направо, а идет прямо. За развалинами монастыря проезжая дорога. Пешего здесь не встретишь, потому что это дальний путь, а Евгению того и надо — никто не должен знать, куда направился младший Штрезов.
Толстый настил старого голландского моста не издает ни единого скрипа под шагами мальчика. Перед ним лежит торная дорога. Никто ничего ему не дал. Никто и не мог дать, ведь Евгения Штрезова не было среди остальной детворы. Но в ушах продолжают звучать слова Линки Таммерт: «Никто тебе ничего не даст. Ничего не получишь».
Такая неудача, да еще и побои накануне… Незаслуженные побои. Только потому, что он видел, как отец целовал Стину, только поэтому, только из-за Стины. И никто ничего не дал. В городе, там петь не полагается, но там обязательно найдется кто-нибудь, чтобы его одарить, в этом Евгений твердо убежден. Кто-нибудь уж найдется. Кто? Да каждый одарит! Мешок для праздничных даров станет такой тяжелый, что Евгений его едва-едва дотащит, и, когда он придет домой, мамка с Фридой получат много орехов, яблок и еще сладких пряников, посыпанных миндалем, и отец — ладно уж, отцу тоже что-нибудь дадим, но Стине — Стине нет, ничего она не получит. Ни одного яблока, ни пряничка, ни даже ореха. И завтра все будут есть, а Стина пусть поглядит. Много будет всего, тяжелая достанется Евгению ноша сегодня вечером! Не беда, что тяжелая, он ведь уже не маленький, он сильный, он все дотащит домой. И сам по дороге ни кусочка не съест, ни крошки.
Широкая торная дорога лежит под ногами. Сапоги слишком большие, они выстланы бумагой и соломой и шаркают по плотно утоптанному снегу.
Слева медленно приближаются темные развалины. Там в расколовшихся сводах носятся черные призраки грешных монахов. Вон во мраке светлеет какое-то белое лицо, а там за кустом прошуршали шаги ног, обутых в сандалии. Над снежным сугробом высится огромная черная фигура. Не смотри, мальчик, отвернись! Но Евгений смотрит, он не в силах оторвать взгляд, а фигура все растет, медленно раскачивает туловищем, туда и сюда, туда и сюда, а потом перестает качаться и стоит как столб.
— Эй ты, а я тебя не боюсь!
Мимо, мимо. Сапоги шаркают по утоптанному снегу. Во мраке громоздятся развалины, маячат кусты можжевельника, их очертания неясны и причудливы. Это монахи, монахи, загубившие в грехах свои души, не спасенные, оставшиеся без надежды на искупление. Они прокляты господом богом и навечно обречены скитаться здесь привидениями. Смотри, смотри, видишь ту темную круглую гору, которая шевелится на снегу?.. Кто-то торчит из сугроба и грозит кулаками… А вон там кого-то уносят, его ноги белеют из-под монашеской рясы, а в руках у несущих кинжалы и мечи, остроконечные мечи. Движение, звуки, подобные голосам… Схватка, кого-то убили, а убийца — вот он идет, прямо к дороге, он уже близко, в руках у него огромная дубина.
— Не боюсь! Не боюсь тебя, слышишь!
А ноги сами бегут, и громко шлепают по утоптанному снегу слишком большие сапоги.
Позади остались развалины, позади! Гулко и часто колотится сердце в груди, будто хочет выпрыгнуть наружу.
Широкая торная дорога лежит под ногами мальчонки. Дорога ведет в город. Неблизкий путь. Мельница на холме крыльями врезалась в небо.
Начинает медленно падать снег. Сначала одна снежинка, потом несколько, потом много, много снежинок. Уже ничего не видно сквозь них.
Далеко до города, дорога вьется гигантским ужом, который ползет между деревьев, бесполезных деревьев. Все деревья зимой бесполезны, потому что вишни и яблоки растут на деревьях только летом, а в осень каштаны.
«Никто ничего не даст? Как бы не так! Линка Таммерт не может этого знать. Пели бы как полагается, вместе со всеми, и нам бы тоже дали».
Неужто уже полночь? Наверно, около этого. Вот уже сквозь снежную пелену приглушенно доносятся гулкие удары дазековского колокола. Поздняя рождественская ночь. Все идут в церковь. Бум, бум, бум — в церкви идет служба. Горят свечи, а пастор Винкельман выходит из ризницы.
Долог путь до города, и коротки часы. Рождественская ночь. Ноги горят, они устали, а города не видать, только мимо опять проплывает дерево, за ним еще медленнее плывет другое. А мешок будет тяжелым, и, пожалуй, придется заночевать в городе, потому что до города, оказывается, далеко. Горят ноги в больших сапогах. Еще одно дерево, и еще одно.