Ханнинг выколачивает свою трубку о борт.
— Еще с час продержится погода, — говорит он. — Ис Вендланд проспит самую красоту.
— Кто это здесь спит, я давно узе проснулся. Дайка мне луцсе трубку табаську. — Вендланд требовательно протягивает руку. Ханнинг подает свой кисет и с интересом наблюдает, как Вендланд набивает трубку.
— Стоп! — вдруг кричит Ханнинг. — Стой, жулик, ты же ничего не оставишь!
Вендланд поспешно отсыпает еще горсточку и старательно запихивает ее в трубку, которая вмещает добрых четверть фунта.
— Пожалуйста, не воображай, — говорит Ханнинг, — что ты теперь весь день будешь дымить за мой счет. Так дело не пойдет. — Он с озабоченным выражением лица ощупывает свой кисет, содержимое которого сократилось чуть ли не наполовину. — Не-ет! Больше ты от меня ничего не получишь, Ис-Вендланд!
— Знаю тебя как свои пять пальсев, — шепелявит Вендланд, — ты не одолзыс своему родному брату сепотки табака.
Он со смаком выпускает дым через ноздри и, сложив губы трубочкой, пытается пускать кольца. На ветру не получается. Ханнинг смотрит.
— Ни щепотки ты у меня больше не получишь, Ис-Вендланд, ни щепотки больше не дам!
Вендланд не отвечает. Чуть погодя он достает из своей корзины бутылку с водкой, отпивает большой глоток и, с наслаждением прищелкнув языком, хочет убрать бутылку.
— Дай-ка сюда, — говорит Боцман. — Не знаешь, что ли, что на море не пьют?
— Какое зе это питье? Всего-то один глоток, — громко протестует Вендланд, но, видя, что Боцман намеревается встать, протягивает ему бутылку. — Нисего не позволяют бедному селовеку, нисего бедному селовеку не разресается, нисего!..
— Ладно, — отвечает Боцман. — Все мы бедные, пусть каждый получит по глотку.
Он пьет, Вендланд вопит. Ханнинг, усмехаясь, берет бутылку и тоже пьет. Не терпится глотнуть и Вендланду. Но Боцман прячет бутылку на дно лодки, за шпангоут.
— Допьем сегодня вечером, — говорит Ханнинг.
— Лакать мою водку мозес, а табака у тебя не допросисся…
Ветер почти совсем улегся, и над серой водой поднимается туман. Боцман ругается, Вендланд клюет носом, Ханнинг вглядывается в туманную даль. Солнце в небе похоже на гигантский апельсин. Серые клочья свиваются в клубки, образуют причудливые силуэты и фигуры, которые рассеиваются и вновь возникают, похожие на призраки в струящихся одеждах. Слышен только сонный шепот воды у бортов «Ильзы», иногда поскрипывает гафель. Больше — ни звука. Туманные призраки, что водят там свои хороводы, сталкиваясь и сливаясь друг с другом, навевают Ханнингу все новые видения. Ему чудится отец, проплывающий на шхуне под огромными парусами, старик протягивает руку, хочет поманить, но в этот момент Мартин Биш, дазековский кабатчик, который тоже оказывается на борту, тащит его назад. Ханнинг видит, как шхуна начинает быстро уменьшаться в размерах и все матросы — среди них и знакомые и никогда ранее не виданные лица — прыгают за борт поодиночке и по двое или просто проваливаются сквозь палубу. Из Мартина Биша и старика отца образуется один призрак. Он стоит на корме, воздев руки к небу, руки удлиняются и становятся тоньше, а потом обрываются, и все погружается в серую мглу.
Ханнинг вздыхает с негромким стоном. Хорошо еще, что туманные видения ничего не обозначают… Теперь ему мерещится широкий плоский берег, и на одиноких скалах, которые показываются на миг и вновь исчезают, стоят дети — мальчики и девочки, все новые фигурки появляются и пропадают бесследно. Вот появились женщины. Это Берта, жена Вильгельма, и его собственная жена — Густа. Но они стоят совсем рядом, и Берта взяла Густу под руку. «Этого Берта никогда не сделает», — грезит Ханнинг. Теперь там одни женщины; впереди стеной — старухи, из-за их спин нет-нет да и выскочит какая-нибудь из молодых, но остальные оттаскивают ее назад. Затем вся толпа женщин движется к какому-то громадному стиральному чану, и все тянутся руками, а некоторые и головой к дышащей парами воде. Молодежь стоит на камнях, спрыгивает с них, и Евгений, старший сын Вильгельма Штрезова, таскает за косы Эмми Химмельштедт, а она не протестует.