Хмель прогнал благоразумие. Снова за столы, еще по стопке. Музыканты не заставляют себя долго упрашивать, и веселье продолжается, вернее теперь-то оно и входит в самый разгар. Танцуют все с большим темпераментом, и Хеккерт уже не мешает Йохену Химмельштедту снова увлечь Марту на вальс. И только после вмешательства жены Йохен ведет Марту обратно к столу Хеккерта, а Хеккерта между тем словно подменили, он приглашает Йохена с супругой выпить всем вместе… Но Йохен Химмельштедт отказывается…
Густая табачная туча, запах пота и алкоголя. Мартин Биш пишет в книжечке новые столбики цифр.
Все танцуют, никто не спрашивает о Боцмане, никто не замечает его отсутствия. Только Ханнинг Штрезов, захмелев, говорит Йохену Химмельштедту:
— А жаль: у нас тут так весело, а Боцмана нет.
Ответа Ханнинг не получает. И если кто-нибудь все же вспоминает о Боцмане, то лишь мимоходом и неопределенно, в путанице пьяных мыслей. Каждый занят собой. Рыбацкий бал бывает лишь раз в году… Женщины надумали вспомнить старинные танцы. Марта Хеккерт совещается с женой Йохена Химмельштедта. Играют туш.
Танцуют только шесть пар, а остальные столпились вокруг, хлопают ладошами в такт и подпевают. Старинные танцы, один за другим! И наконец танец рыбаков. Участвуют Ханнинг со своей Густой и Йохен Химмельштедт с женой. Танцоры покачиваются, как на море, делают широкие движения руками, как будто выбирают сеть, поднимают паруса, большой парус и кливер, а женщины стоят на берегу, машут платочками и развешивают сети для просушки, и лодка покачивается в такт песне. Звонкие высокие голоса выводят:
Кончен танец, музыкантам передышка, и каждому по стопке. Хорошая штука — старинные танцы. Кто хочет — танцует, а ты себе посидишь, посмотришь, передохнешь, потолкуешь и посмеешься с товарищами по столу. Ты многогранен, рыбак, только что ты дрался с ожесточением, а сейчас тихо сидишь за столом, положив подбородок на обе ладони, и мирно судачишь о пустяках. Снова музыка играет вальс. Он для девушек и молодых парней. Если тебе стукнуло пятнадцать, ты вправе прийти на рыбацкий бал, ибо это значит, что ты уже год ходишь в море за рыбой и получаешь по затылку от товарищей, если не работаешь, а валяешь дурака. Поэтому здесь ты танцуешь и пьешь, и никто тебе ничего не скажет, и если ты осоловел — это тоже в порядке вещей. И ты можешь своей партнерше в танце, какой-нибудь Густе, Хильде, Фриде, влепить во всеуслышание звонкий поцелуй, и никто тебе слова не скажет. Только смотри, чтобы тебя не поймали с девчонкой в потемках за церковью. Вот тогда уж дадут тебе трепку, и поделом! Но сегодня — сегодня рыбацкий бал!..
Расталкивая танцующих, пробирается к оркестру Эмиль Хагедорн, машет скрипачу, что-то шепчет ему на ухо.
Музыка обрывается посреди такта. Играют туш. На возвышении стоит Эмиль, а внизу целое море смеющихся лиц. Наконец наступает тишина: да он до нитки мокрый, этот человек, что стоит там наверху. А когда пришло время говорить, вдруг забывает, что же, собственно, он должен сказать? В зале опять нарождается гомон, раздаются смешки.
— Ну чего ты туда залез? — кричит кто-то.
И в этот растущий веселый галдеж бросает Эмиль Хагедорн громко и отчетливо:
— Затопило избушку на берегу!
Тишина. Тишина. Она продолжается несколько секунд. И вдруг крик пьяного Кришана Шультеке:
— Музыка! Играй, окаянные! Хотим музыку! Шпарь дальше!
Скрипку, кларнет и контрабас привезли из города. Музыкантам и так уж намяли бока, и, по их мнению, вполне достаточно…
Звучит музыка, и ты танцуешь, и ты почти совсем пьян. Ты танцуешь, но ты не смеешься и не поешь, танцуя. Ты вдруг перестал смеяться и уже не кружишь свою партнершу с такой бешеной удалью.