— А ну, живее! — кричит Кришан Шультеке.
Ты танцуешь, но ты уже не смеешься. Там еще веселится кто-то, в том углу. Однако в воздухе нависла какая-то тяжесть. Избушку на берегу затопило… Боцман… Кое-кто из нетанцующих поднимается со своих стульев.
Вдруг обрывается музыка.
На возвышении около музыкантов стоит Ханнес Лассан. Все его знают, и он знает каждого в отдельности и всех вместе.
— В бурю помогают любому. Вы это хорошо знаете! Как вы сейчас поступаете — недостойно рыбаков. Скажу одно: если не поможете Боцману, грош вам цена.
— Чего, чего? — спрашивает кто-то заплетающимся языком.
— Музыку!
Хмель недоумевает, хмель куражится, но в действительности каждый уже сообразил:
«В бурю помогают любому!»
И мужчины покидают зал, все до одного, кроме Кришана Шультеке. Не задерживаются долго и женщины. Посидев молча, они накидывают на плечи платки, за дверьми их подхватывает ветер. Кришан Шультеке остался наедине со своей Метой.
— Все они спятили, старушка, — говорит он.
Кришан скорее даст живым закопать себя в землю, чем упустит возможность сказать и сделать наперекор.
— Все спятили, старушка… Все как один.
— Да, да, — говорит Мета Шультеке и трясет захмелевшего Кришана. — Все спятили, только ты один остался умный, Кришан. Что правда, то правда.
Вода больше не прибывает, она стоит на одном уровне. Метет снег, завывает буря, но вода больше не прибывает. Она подмывает стены из глины и плетеной соломы в каркасе из деревянных брусьев. А Боцман чуть было не утонул. Он все же решил отправиться в деревню, к другим рыбакам, хотел сказать им: «Помогите мне, хоть вам, веселящимся, сейчас и не до этого…» Волна отшвырнула его обратно к двери. Он схватился за косяк, перевел дух, а потом нащупал ступеньки лестницы и вполз на свое прежнее место.
Ночь, темно, хоть глаз выколи, буря завывает в деревьях, швыряет снегом в разгоряченные лица. Кто-то приносит первый фонарь. Позади мигающего огонька словно призраки движутся фигуры, наклонившиеся навстречу ветру, идут обычным пружинистым шагом.
— Эй, браток, давай к молу! — орет Ханнес Лассан. Неизвестно, слышат ли его. Но огонек удаляется по направлению к молу. Появляются новые фонари. Кто-то светит с пристани на замерзший залив, на бурлящий круговорот льдин и воды. Здесь, возле устья Ри́ки, вода поднялась лишь в половину человеческого роста, не больше. Деревне никакая опасность не угрожает, а через час, с заходом луны, кончится прилив. Но избушку на берегу затопило, это несомненно. Ханнес Лассан распоряжается, что надо делать. Распоряжаться может один, и Ханнес Лассан — подходящий для этого человек.
— Ханнес, ну с чего начнем, Ханнес? — спрашивает Йохен Химмельштедт.
— У кого самая маленькая лодка? У Хеккерта еще цел его ялик?
— Цел, да он, наверно, не даст.
— Пусть попробует, тогда дашь ему в зубы, Йохен.
Хеккерт стоит недалеко от них. Он уловил кое-что из разговора. Хеккерт знает: в бурю помогают всем. Каждый из рыбаков помог бы ему, да и любому из угреловов. И он долго не раздумывает. По три человека с каждой стороны несут к дюне легкий ялик. И вдруг кто-то заводит песню. Веселую песню с рыбацкого бала, которая еще у всех в ушах. Сквозь бурю и всплески волн слышит песню Боцман.
— Что я говорил, Берта! Они идут мне на помощь!
Ханнинг Штрезов держит весла. Одно из них хочет получить Эмиль Хагедорн.
— Там Стина… — пытается он объяснить. Но Йохен Химмельштедт отстраняет его.
— Эмиль, не берись не за свое дело. Дай-ка сюда, Эмиль.
Хотя оставшиеся на суше рыбаки держат канат, на котором закреплен ялик, все же первый рейс небезопасен. Вода бушует.
Первой на сушу доставляют Берту с маленьким Отто. Густа уводит ее к себе домой. Потом переправляются дети. В ожидании следующего рейса Вильгельм Штрезов и Стина остаются одни. Они молча сидят, притулившись у вещей, которые удалось спасти. И Вильгельм Штрезов говорит Стине:
— Слушай, Стинок… Что я тебе хочу сказать… Ты уж того, не серчай, что я это… ну, тогда вечером…
При тусклом свете луны Боцман не видит улыбку девушки.
— Все забыто, Боцман, — отвечает Стина.
Когда Стина выходит из лодки, Эмиль Хагедорн у всех на виду обнимает ее рукой за плечи и провожает до двери дома, Ханнингова дома. И у двери Эмиль Хагедорн целует Стину, как свою невесту. Он знает, что на них смотрят Густа и Ханнинг.