А Стина? Она плачет… Кому, когда случалось переживать такое?
Ханнес Лассан и Ханнинг Штрезов заступают на первую вахту. Только им может Боцман высказать свою благодарность, все остальные бросились обратно к Мартину Бишу. Рыбацкий бал, рыбацкий бал! Тили-бум, тили-бум, тили-бум. До рассвета еще далеко, веселись, душа! Тили-бум, тили-бум, тили-бум.
Часть третья
Одну ночь Боцман провел у Ханнинга. Спалось ему плохо. Жестко было лежать на голом полу. Какой уж тут сон. Пол твердый: известное дело — доски. У лодки доски такие же самые. В лодке Вильгельм Штрезов спал частенько, спал глубоким и крепким сном. Той ночью у Ханнинга он спал плохо. Он все старался отдать себе отчет в происходящем и не понимал, отчего страдает. Боцман в эту ночь представлялся самому себе путником, который во тьме стучится в дом, но убеждается, что двери не откроются перед ним, хоть устал он безмерно.
Боцман искал ключ.
Под утро ему почудилось в беспокойном полусне, что ключ нашелся. Но теперь он стал представляться себе человеком, который в темноте ходит по кругу. Он пришел опять к началу, а началом было — Я.
В этот день Фите Лассан предложил Вильгельму Штрезову жить пока у него в задней каморке, потому что буря, как выяснилось теперь, снесла часть крыши домика на берегу.
Так Боцман встретился с Ханнесом Лассаном.
«Зачем тебе все это знать?» — спросил Боцман после долгой беседы. Беседа длилась целую ночь и еще полдня. За эту ночь и пришедший за нею день Вильгельм Штрезов, Боцман, узнал больше, чем за всю прежнюю жизнь. Впервые в жизни он провел целую ночь за серьезной беседой. И все выстраданное за последние месяцы вновь поднялось из глубин, поднялось из глубин все выстраданное за прошедшие годы.
Боцман искал ключ.
Ханнес Лассан сказал, что ключ — это Мы.
Боцман не удивился: то, что говорил Ханнес, не было ему чуждо.
Но все же ему нужно было собраться с мыслями.
После нескольких дней работы он с семьей и Стиной вселился обратно в свой домик на берегу.
Избушки Дазекова съежились под январским морозом. На карнизах, на столбах заборов — пухлые подушки снега. Широким покровом, словно полотняной простыней, снег прикрыл плоскую землю — маленькие усадьбы, поля и луга. Ри́ку свежий снег засыпал на три фута, а под ним лед — кто знает, какой толщины.
Мужчины сидят дома, возле окон большой комнаты, где на крючьях висят сети, и из их рук одна за другой бегут новые ячеи. Женщины наводят порядок в доме, усмиряют детей, подсаживаются с вязаньем к своим мужьям.
Много есть предметов для разговора. Рыбацкий бал у Мартина Биша теперь почти уж позабыт, но по поводу спасения обитателей избушки на берегу можно еще немало поговорить.
— …вот уж действительно им сейчас нелегко приходится, — говорит жена Йохена Химмельштедта. — Дрова все намокли, да и в доме не особенно приятно. Помнишь небось, как у нас тогда было, после большого наводнения. Все вверх ногами. До сих пор не забуду, как мы грязь со стен соскабливали. Не-ет, Йохен, нелегко им сейчас приходится.
Йохен Химмельштедт только поднимает брови, помалкивает.
— Как же они там обходятся теперь, с мокрыми-то дровами, — снова заводит речь жена. — Мне Берту жалко с детишками. Она, конечно, всегда малость нос задирала. Но и ей досталось — сначала роды, да какие, пришлось даже доктора звать, потом посторонняя баба в доме, сама все болеет, потом наводнение… а тут еще новое дело… Не-ет, Йохен, что ни говори, нелегко ей приходится.
Поскольку Йохен не отвечает, молчит и она некоторое время, а потом опять обращается к мужу:
— Ну сказал бы уж что-нибудь. Сидишь тут как в рот воды набрал. Что ты об этом думаешь?
Йохен вяжет сеть. Наконец произносит:
— Я тебе, слышь, вот что скажу: Боцмановы дела меня нисколько не касаются. Пусть он себе ловит угрей. Это его дело, и что у него теперь водою дом залило, это тоже его дело. Что сам заварил, то сам и расхлебывай. Расскажи-ка про что другое. О Боцмане не желаю больше слышать, не желаю слышать.
— Другое, другое… У людей вода в доме! О Боцмане я тебе и слова не сказала, дурень ты. Он был твоим дружком… Чего вы вообще-то ходили помогать ему?
Йохен опять высоко вскидывает брови.