— Кому до этого какое дело, — говорит Эмиль.
— Ну, я думаю, тебе-то как раз не все равно. Так кто же отец? Ты знаешь?
— Придержи язык, — говорит Эмиль Хагедорн и добавляет, передразнивая: — Заладили «кто отец?»! Кому же им быть?
— Ах так… — произносит Ганна Рокельт, господская горничная. Ганна Рокельт не любит Стину. Она вскружила голову Эмилю. — Ах так… Значит, ты отец, Эмиль?
«Ишь как все глотки дерут», — думает Эмиль.
Он смотрит то на одного, то на другого, достает из кармана штанов трубку и кисет, начинает набивать трубку, потом вдруг прекращает свое занятие и говорит:
— Никому нет дела, кто отец. Одно вам скажу: я был бы рад, если бы я был отцом. Да только вот не я. И хочу вам еще сказать, кто отец, пусть каждый знает об этом, каждый должен знать, чья кошка мясо съела… Бюннинг над Стиной снасильничал, это Бюннинга дело, прохвоста окаянного… Да, да, чего вылупилась, Лоденшок, можешь сейчас же бежать и поцеловать Бюннинга в задницу. А что правда, то правда. И ты, Ганна, гляди, как бы с тобой не получилось то же. Не обязательно Бюннинг, может и кто другой наградить тебя эдаким маленьким барончиком. Сейчас тебе легко нападать на Стину, но не забывай, что и с тобой может случиться. Это уж ты мне поверь. Да ты, впрочем, и сама не хуже меня знаешь.
Ганна Рокельт хочет выразить свое возмущение, готовится что-то возразить, ищет подходящих слов. Эмиль машет рукой.
— Брось, Ганна. Рассуждать-то ты горазда. А — на деле они что хотят, то и творят с вами.
Девушки и женщины сидят откинувшись назад, руки на коленях. Мужчины, по обыкновению, опираются руками о стол.
— Да… — произносит кто-то. — В общем-то, Эмиль прав. Здесь каждая может завтра попасть в такую же беду, как Стина. А Стинка не виновата. На язык она, верно, всегда была востра, а в остальном ничего худого про нее не скажешь.
— Чего там… — говорит другой. — Стину винить не приходится. Если бы, скажем, кто из нас такое сделал, ни с того ни с сего вдруг на девку напал, разве это ему сошло бы? Только из нас никто такого не сделает, а вот когда они это делают, то все должны молчать.
— А по-моему, — говорит третий, — надо бы этому Бюннингу как-нибудь вечерком впотьмах как следует бока намять. Он давно уж это заработал.
— Ну, пошел языком трепать… Какой герой нашелся!
— Допустим, намнешь, — говорит еще один. — А что дальше? Только угодишь за решетку.
— Бежать отсюда надо. В городе опять новую фабрику строят, там каждому сыщется работа, — говорит кто-то.
Эмиль Хагедорн уже не прислушивается к разговору, он думает о Стине. Ганна Рокельт искоса посматривает на него. Он глубоко затягивается дымом из трубки. По лицу заметно, как тяжело ворочаются его мысли.
«Никто Стину не винит. Никто. И действительно, она здесь ни при чем. Но с другой стороны, на что мне бюннинговское отродье? Из этого ничего путного не выйдет…»
— Если бы я была мужчиной, я на Стину никогда больше даже и не взглянула бы, — громко говорит Ганна Рокельт. — Я-то? — никогда!
Эмиль встает из-за стола.
— Да-а, этому я верю, Ганна. Ты-то уж никогда, этому я верю.
«Так что же все-таки будет?» — думает он, идя через двор. Мысли кружатся каруселью. Без конца, без начала. Одно лишь немного прояснилось: никто из мужчин не считает Стину виноватой. Это Эмилю приятно. Где-то в глубине души он знает, что все мысли бесполезны, в глубине души он чувствует, как мила ему Стина и как ей сейчас тяжело. Но он не хочет себе в этом сознаться…
— Боцман, что же это будет? — спрашивает Стина.
Вильгельм Штрезов осторожно кладет побелочную кисть на кухонную плиту. Он белит стены во всем доме. Правда, Ханнинг Штрезов советовал подождать до весны, потому что стены еще не просохли, побелка сразу посереет, и сейчас дом не высушишь, сколько ни топи.
Но все же без отказа дал свой инструмент и поделился запасом дров. Боцман сказал ему:
— Слушай, Ханнинг, когда я потом стану этим заниматься? Ты хорошо знаешь, что весной и без того много работы.
— Ну ладно, Боцман, дело твое, — ответил Ханнинг. И добавил, помолчав: — Тем более что ты ведь скоро угреловом станешь.
На это Боцман ничего не ответил.
— Что я тебе скажу, Стинок… Сам толком не знаю, что теперь будет. Мне всякое приходит на ум. Я тоже, понимаешь, много в чем не разобрался. Придется, видно, тебе обождать, пока Эмиль образумится.
— А ты и вправду так думаешь, Боцман?
Вильгельм Штрезов отвечает без запинки: