— Знаешь, Стинок, я об этом как раз толковал с Ханнесом Лассаном. Он тоже говорит, что Эмиль просто одурел. Все это опять образуется, вот посмотришь.
А про себя думает: «Надо как-нибудь в самом деле поговорить с Ханнесом. Она же в самом деле не виновата. Ханнес наверно уж подскажет, как быть».
— А ему-то что? — спрашивает Стина.
— Э, не говори, Стинок. Он так разбирается в делах, что диву даешься. Я вот тоже сперва думал, кого касается, что я делаю и что собираюсь делать. Я и сейчас спорю об этом с Ханнесом, а иной раз мне даже сдается, что он тут маленько недопонимает и что мне все виднее. Но одно знаю точно: у него на все есть правильное слово, и, как ты ни верти, он всегда останется прав. Не-ет, Стинок, у этого котелок варит, ты уж мне поверь.
— Ну погоди, Боцман: кому какое дело до нас с Эмилем Хагедорном?
— Э-э, Стинок, это вроде бы правильно, и опять же неправильно. Мне-то ты рассказала, что у тебя с Эмилем получилось, и что ты в положении, и что если бы не Бюннинг, черт бы его побрал, то не было бы у тебя с Эмилем никаких неприятностей, — рассказала, верно? Вот оно в чем дело-то. Вот и Ханнесу Лассану будет не все равно, как это у тебя складывается.
— Сдурел ты, Боцман. Ничего и понять нельзя, что ты такое плетешь. Если я с тобой об этом поговорила, так что ж мне теперь и к Ханнесу Лассану бежать рассказывать? Скажешь тоже.
— Погоди, Стинок, погоди, не спеши. Я тоже сперва не смекал, что к чему, когда меня Ханнес спрашивать стал, почему ты у меня в доме живешь и как это мне повезло в угреловы выбраться. Я тоже говорил: «Что ты суешься не в свое дело?» И не стал с ним разговаривать. А он мне: «Нет, Боцман, мне есть до этого дело, и каждому есть до этого дело». И тут он мне растолковал, почему. Это не просто завидуют люди и зла желают, когда не хотят теперь с тобой дело иметь, сказал он, тут есть кое-что другое. И сказал такое одно ученое слово, я уж забыл его…
— Да ну тебя, Боцман, к чему мне это все. Что теперь будет со мной и с Эмилем, хочу я знать…
— Тихо, Стинок, тихо. Я ведь тоже подумать должен раньше, чем говорить… Понимаешь, если все узнают, что Бюннинг втравил тебя в беду, это только к лучшему. Все должны об этом знать.
— Ну и пусть, а что будет с Эмилем?
Боцман цепляется за свою мысль.
— Все должны об этом знать. Прохвост он эдакий…
Белит Боцман стены домика у моря и размышляет о вещах, о которых прежде никогда не задумывался. Он шел в жизни своей дорогой, он не был мечтателем, и все же шел, не зная дороги. Он все видел, а что видел, объяснить не мог. Он сбился с дороги и вдруг заметил, что попал в тупик. Но пришел человек, который знал нужное слово, и сказал его вовремя. И было так, словно растворились ворота, а за воротами — дорога. Боцман видит дорогу, но не до конца. Не надо ожидать от него слишком многого. Он видит только начало дороги и пока еще не знает, должен ли он вступить на нее. Но начало он видит, а дорога новая, и она кажется ему хорошей.
Есть один человек, это Ханнес Лассан, который больше знает о дороге, чем Боцман. Он нашел нужное слово и сказал его вовремя, сказал слово, которое указывало путь, точно так же, как годы назад кто-то другой сказал нужное слово самому Ханнесу Лассану.
Найди нужное слово и скажи его вовремя другому. Скажи его дважды, скажи его трижды, ибо долог путь слова от ушей до рук. А руки вершат дела. Руки строят мосты и дома, руки корчуют лес, руки ведут плуг, руки творят тысячи дел. Руки разрывают путы, руки дают защиту. Слово правит руками. Слово — это мысль, и ничто не сотворится без мысли. Ни мост, ни плуг, ни хлеб. И тот, кто хочет разорвать путы, завязанные на нем другими, тому нужно слово, нужна мысль. Долог путь от ушей до рук. Не ленись повторять его, доброе слово. Оно растет, оно ширится, оно не остается тем, чем кажется, — бесплотным звуком, дуновением ветерка. Держаться нужно за него, за слово. Ибо из слова вырастает деяние.
Вечер вошел в деревню, и, проходя, он оставлял свои тени в дверных нишах и в палисадниках, и снег сначала окрасился синевой, а потом заалел. Закоптили плошки в избах. Свет и чад. Ночь нависла над дверными нишами, над палисадниками и жилищами, снег теперь сверкал белизной, а тени чернели, как сажа.
Ночь глубока, деревня спит. Мартин Биш уже заткнул пробками все бутылки, давно ушел последний гость. Время от времени залает в Ханнендорфе собака, и Аякс, приблудная дворняжка, которая нашла приют у Фите Лассана, отвечает ей.
Мало что из этой переклички доносится до избушки на берегу. Море застыло, на добрую сотню шагов беспорядочно громоздятся льдины. А под ними вечное движение, легкий звук поющего стекла, и вдруг оно звякнет нечаянной трещиной.