— Послезавтра с утра. У кого охота есть и кому деньги нужны. Топоры и багры, как всегда, приносить с собой. Будьте здоровы.
В Дазекове почти каждому нужны деньги. Зима тянется долго. Сорок пфеннигов платит Бюннинг за рабочий день, а день этот начинается с рассветом и длится до сумерек. Только в обед бывает короткий перерыв. А чего же вы хотите, дни-то короткие!..
— Матильда, прошу тебя, перестань наконец, — говорит управляющий.
— Нет, Конрад, ты не должен быть таким скрытным. Ты в последнее время стал просто невыносим, совершенно невыносим. Жизнь с тобой превращается для меня в мучение. Д-да, мучение! — Жена управляющего сидит у окна и вяжет тонким, как иголка, крючком кружевную салфетку. — Что с тобой, Конрад? Ты бранишься со всеми окружающими, проклинаешь белый свет, дома ко всему придираешься. Стоит мне только спросить, что тебя гнетет, ты обязательно ответишь грубостью. Нет, Конрад, ты невыносим.
— Можешь уезжать, — говорит управляющий. — Отправляйся к своим родителям. Делай что хочешь… Но не лезь в дела, в которых ничего не смыслишь.
Управляющий встает и выходит из комнаты. Жена остается одна, продолжает вязать салфетку, ищет носовой платок, тонкими пальцами смахивает слезу. Все стало так трудно. Раньше все было легче, кажется ей. Раньше он был иным, думается ей. Она ничего не знает о муже. Он пошел на озеро, чтобы присмотреть за рабочими, добывающими лед, а она грустно глядит в окно на голую мазаную стену коровника, на грязные мокрые булыжины, которыми вымощен двор, на островки грязно-серого снега. Затем ее взгляд падает на рукоделие.
«Мне надо поторопиться. А то я слишком долго вожусь с этой салфеткой. — Она усаживается поудобнее. — Между прочим, он прав. Пора уж мне опять куда-нибудь съездить. Как только закончу салфетку, так и поеду».
В комнате можно насчитать добрых пару дюжин таких кружевных подстилочек под вазы и фарфоровые фигурки. По мнению Матильды Бюннинг, их никогда не будет достаточно. Тонкое рукоделие занимает большое место в ее жизни. Оно заполняет дни, долгие часы досуга. Конрад Бюннинг никогда не делится с ней своими мыслями, своими желаниями и заботами. Для работы по дому он присылает батрачку из имения. Иногда она готовит сама, но ей не часто хочется этим заниматься.
«Что это с ним опять? — размышляет она, сидя у окна. — Стало просто невыносимо жить с ним в последние дни. Какая муха его укусила?»
«Очень просто наделать ошибок, когда слишком торопишься», — думает Бюннинг по пути к озеру.
Каждый день около полудня идет он к рыбакам, которые в это время устраивают короткий перерыв. Управляющий рассчитывает, что в его присутствии перерыв не затянется слишком долго. Он, впрочем, знает, что Лоденшок не просрочит время сказать: «Давай берись, продолжай работу, здесь задаром денег не платят…» Но на всякий случай свой глаз не мешает.
«Недоглядел, вот и приходится теперь расхлебывать. Если бы я предполагал, какие виды у Хагедорна на эту девку, Винкельман давно бы у меня обвенчал их, а там дал бы я им землишки батрацкий надел, и дело с концом. Как еще Матильда до сих пор ничего не знает. Во всяком случае, надо с этим делом поскорее распутаться. Прежде всего со Штрезовым, а потом и с задирой Хагедорном. Этого я просто вышвырну из имения. Вот ведь как, бывает, не повезет! Наконец-то я дождался часа, когда можно выставить свою кандидатуру, ведь Хассельбринк получил отвод до следующих выборов. А до тех пор много воды утечет… Как он извивался ужом, когда узнал, что предпочли меня. Хотел бы я посмотреть, какая у этого коротышки была физиономия… Однако барон прав со своим предостережением: «Держите ухо востро, он из тех, кто и по своим стреляет». Тут он трижды прав, этот барон… Что правда, то правда — ни в чем нельзя быть до конца уверенным. Ну, надо думать, Штрезов не станет особенно ломаться… Как бы ни обернулось дело, если уж человек сказал а, придется ему волей-неволей сказать и б. А разговоры в имении надо пресечь… Как быстро распространяются слухи!..»
Евгению нравится прогулка к ханнендорфскому озеру. Осторожно, стараясь не расплескать, несет он бидончик с картофельным супом, обернутый в старую куртку. Отцу надо поесть горячего. Вот оно виднеется, озеро. Длинной цепочкой стоят мужчины, рубят лед. Прямая, как по шнуру, линия, брызжут осколки, сверкающие на полуденном солнце. Большой четырехугольник уже зияет неподвижной чернотой, он подернут невидимым, тонким ледяным покровом. А-ах-крях, а-ах-крях… высоко взлетают топоры, увлекая за собой тела, и падают сокрушительным ударом. А-ах-крях! Работники что твоя машина. Хрустнул надрубленный лед, и заколебалась глыба. Двое прыгают на нее, багры сообщают движение огромной стеклянной пластине. Еще прыжок — и те, двое, возвращаются на неколотый лед. На берегу вырыты огромные ледники, выстланные водорослями. Льдина плывет к берегу, круша тонкий, едва образовавшийся ледок. Тут каждый может убедиться, что на дворе мороз. Холодный январский день. Посмотришь — как будто льдина оставила след на самой воде.