— Ишь, а еще ученой считается. Барышня тоже! Кричит на весь дом, ровно на рынке, ходит хуже кухарки последней. Ни встать, ни сесть не умеет. А всех-то в глаза осуждает, высмеет. А по какому праву?! Что она лучше всех, что ли? Что с лица-то смазлива, так и я не хуже ее в молодости-то была!
— Вы, няня, должно быть, красивая были? — спросила я, чтобы сделать приятное старухе.
— Э-эх!.. Что красота-то, крохотка! Не родись красивым, а родись счастливым! А я-то счастлива была, матушка, господ своих берегла, а они меня за это любили да ценили. Дай Бог и другим такого счастья побольше, чтобы жили все припеваючи да в добрых делах исполняли Его святую волю.
Я любила слушать старуху: она всегда успокаивала меня своими нехитрыми речами. К тому же Анна Степановна, вырастившая целые два поколения водовского дома, приобрела много житейского опыта на своем долгом веку. И сколько интересного, сколько правдивого и хорошего узнала я от нее!
Мой муж часто присоединялся к нам, и тогда иной раз до ночи лилась тягучая, но удивительно образная, плавная речь старухи.
— Говори, говори, няня, а потом я все твои рассказы в книге и отпечатаю, — пошутил как-то во время одной из таких наших вечерних бесед с нею Сергей.
— Ну? — усомнилась она.
— Вот Пушкин, такой великий писатель был, чай, слышала, своей няне-старухе целые стихи посвящал, хорошие стихи! Он ей многим обязан, многое из ее рассказов почерпнул он. Вот так же она с ним беседовала в имении у них, как и ты с нами. Вот и я так же поступлю, и прославимся мы с тобой, нянечка, на всю матушку Русь! — обнимая старуху, заключил Сергей.
Впрочем, он редко баловал нас своим обществом. По большей части мы проводили время вдвоем с Анной Степановной. Сергей по-прежнему был весь углублен в свои работы. Писательская лихорадка все еще не покидала его. К тому же дело издания требовало немалого труда и отнимало у него массу времени.
Однажды мы выбрали свободную минутку и пошли с ним пройтись под вечер.
Было около семи часов. Багряный диск солнца садился за лесом, обливая кровяным заревом целую полосу горизонта. Грязно-серые от талого снега поля раскинулись во все стороны кругом "Довольного". Воробьи весело чирикали, отыскивая зерна. На шоссейной дороге то и дело громыхали телеги, утонув до половины колес в липкой весенней грязи. На мне и муже были одинаковые высокие мужские боты, не пропускающие сырости. Мы шли под руку, близко прижавшись друг к другу, и молчали. Я не знала, о чем думал мой спутник, но мое сердце радостно билось, как всегда, от одного присутствия любимого человека. К тому же веяние весны, возрождение природы затрагивали лучшие струны моего существа, наполняя всю меня юношескою бодростью и новыми надеждами.
— Скоро Пасха, Наташа, — произнес Сергей, с трудом, как мне показалось, отрываясь от своих мыслей, — а там опять Петербург, бабушка, кузина Лили, кузина Кити, дача в Павловске и вечная сутолока и суета… Ты рада?
— Нет! Ты знаешь, я предпочла бы остаться здесь! — ответила я без малейшего колебания.
— А как же наш журнал? Ведь все надо приготовить к августу…
— Ах, милый! — невольно вырвалось из моей груди, — здесь так хорошо, что не хочется думать о другом…
— И несмотря на мое вечное сиденье взаперти? — вскинул он на меня глазами и, помолчав с минуту, спросил, — ты не сердишься на меня, Наташа?
Он был удивительно ласков по своему обыкновению. В последние дни мы виделись мало: ему то приходилось ездить в Курск, то в буквальном смысле слова запираться в четырех стенах портретной. Сегодня он разрешил себе отдых и небольшую прогулку.
Уже поздно вечером, когда окружающие нашу усадьбу поля подернулись прозрачными весенними сумерками, возвращались мы домой. У самой усадьбы два человека — один высокий, широкоплечий, другой маленький, тоненький, по-видимому, мальчик бегали взапуски на лыжах по талому снегу. Они поминутно проваливались по пояс в грязные сугробы и хохотали, как дети.
Увидя нас, маленький человечек закричал нам что-то и отчаянно замахал руками. Мы остановились.
Молодые люди бежали к нам со всех ног. Они были одеты одинаково — в высокие сапоги и короткие крестьянские полушубки. В одном из них мы узнали Игнатия, другой была Зоя. Потертая барашковая шапочка была надвинута у нее на самые брови. Из-под нее выглядывали, поблескивая, ее синие глазки.
— Что за маскарад? — удивленно спросил мой муж.
— А так удобнее бегать по снегу. Мы же с Игнашей, как зайцы, любим это занятие, — смеялась Зоя.