Вдруг я увидела что-то темнеющее невдалеке на берегу реки…
— Сергей… неподвижен… Он мертвый!.. — вихрем пронеслось в моих мыслях.
И жгучая почти физически ощущаемая боль отчаяния пронизала, словно калеными иглами, все мое существо… Какой-то черный, липкий, грязный поток нахлынул, подхватил и завертел меня… Голова закружилась… Я оступилась… Ноги соскользнули с берега и я, без чувства, без мысли, без стона, упала, потеряв равновесие, вниз, в холодные, с плеском расступившиеся подо мною воды реки…
XV
Ночь, глубокая, беспросветная поглотила меня… Я не чувствовала ни ужаса, ни боли… Мысль отказывалась служить… Даже инстинкты страха перед смертью молчали… Молчало все…
Сколько это длилось — не помню…
Я открыла глаза от нестерпимой боли… Какие-то страшные тиски болезненно сдавили мне грудь… Кругом меня толпились люди; они кричали что-то и качали мое распластанное, обессиленное тело, поминутно встряхивая его как вещь. Это трясение и вызвало адски мучительную боль в груди и внутренностях. Лица моих мучителей были сосредоточены и суровы. Впрочем, они напоминали мне скорее не людей, а морских чудовищ с мокрыми волосами, со впутанными в них илом и водорослями, и в прилипших к телу одеждах. Мучительный холод пронизал меня всю насквозь. Что-то сильнее и сильнее надавливало грудь. Дыхание сперлось. Мне казалось — смерть приблизилась и встала у моего изголовья…
И вдруг теплая волна, окрашенная кровью, хлынула из моего горла. Я потеряла сознание…
Ночь продолжалась… Но я не слышала больше ни шума, ни криков, не видела страшных чудовищ, раскачивавших мое тело, с суровыми сосредоточенными лицами. Напротив, чье-то незнакомое и доброе старческое лицо склонилось к моему изголовью…
Это лицо я видела где-то… кажется, на вратах алтаря той церкви, где нас венчали с Сергеем. Но лицо этого седого, похожего на евангелиста человека, казалось мне чудно-знакомым и странно-дорогим. И, когда это лицо склонялось ко мне, мне хотелось бесконечно продлить присутствие незнакомого существа как можно дольше у моей постели. Он клал мне на голову большую сухую и теплую руку, и ночь в моей душе прояснялась при одном этом прикосновении и заменялась днем… Потом еще более знакомые черты, добродушные и милые, представали передо мною, их я узнала сразу — это была няня.
Я окончательно пришла в себя, наконец, чудесным летним утром, открыла глаза и сознательно-ясно обвела ими комнату. Из груди двух людей вырвался один общий вздох облегчения. Я посмотрела в их сторону. Они оба — и няня, и мой чудесный седовласый старик — бросились ко мне, и в глазах их я увидела такое яркое, такое бесконечное счастье, что мне самой стало радостно и хорошо на душе.
— Слава Богу, вы здоровы! — произнес радостно-умиленный голос незнакомца.
— Кто вы? — не сводя с него взгляда, спросила я.
— Тот, кто желает вам от всего сердца всего хорошего, — с чарующей улыбкой шепотом произнес он.
— Не говорите, я все равно знаю! — тоже почему-то шепотом произнесла я, — вы посланник неба, не правда ли? И должны знать, у вас ли, в раю мой муж?
Он тревожно взглянул мне в лицо.
Он, должно быть. боялся, что я брежу опять, но мое лицо выражало столько сознательной радости, столько счастливого покоя, какой только может быть у труднобольного, впервые почувствовавшего заметное облегчение…
— Мой муж у вас? — повторила я.
— Успокойтесь, ему лучше, он поправляется.
— Так, значит, он жив?!
— Жив, крохотка, наш Сереженька… — поторопилась ответить няня.
От счастья я снова лишилась чувств…
С этого дня я стала быстро поправляться.
Чудесный старик оказался доктором Львом Ивановичем Сурским, выписанным из Курска в тот же день, когда меня, бесчувственную, полумертвую, вытащили из реки слободские крестьяне. Я пролежала, оказывается, две недели от сильного нервного потрясения… Но он собственными руками вырвал меня из цепких рук смерти, едва выпустивших захваченную было уже ими добычу. Зато между мною и доктором образовалась какая-то тесная духовная связь. К нам еще примкнула няня, выходившая меня собственными руками, как только может выходить мать своего больного ребенка. Вся жизнь нас троих сосредоточилась здесь, в этой светлой комнатке, с веселенькими обоями, пропитанной чуть заметным ароматичным куревом, заглушавшим неизбежный запах лекарства.
Теперь все мои мысли сводились к одной: как можно скорее выздороветь, чтобы ухаживать за выздоравливающим мужем.