Там, на скамейках, сидели люди — довольно кучно, хотя всё ещё не на головах друг у друга и, в целом, даже с относительным комфортом — насколько комфортно может быть в людной загородной электричке летом. Люди не слышали, когда Алиса им постучала — дверь здесь была не как прочие двери в тамбур, основательнее и с замком, вероятно, закрытом на ключ сейчас, чтоб лишний раз не ходили. Недалеко от двери расположилась на двух скамейках компания девушек примерно возраста Алисы. Одна, с распущенными рыжими волосами, закинув ногу в рваной джинсе на ногу, рассказывала другим что-то и смеялась. Рядом брюнетка в чёрной футболке с чем-то неформальным, сведя брови и сморщив нос, улыбалась как будто чуть брезгливо, с видом «Ну и глупости вы несёте». Третью плохо было видно — она сидела напротив других спиной ко входу, и только её русые кудри тряслись иногда в такт разговору.
Алиса постучала снова. Назвала себя, но её не услышали. Впрочем, стекло и неплотно прилегало к деревянной двери, металлические скобки удерживали его на некотором расстоянии, чтоб можно было просунуть ноготь, как изнутри дверцы шкафа, и, наверно, это да ещё зазор между кончиками пальцев и зазеркальем, глушило звук. Алиса удивлённо опустила руку и взглядом окинула сидящих — самой её там не было.
В другом конце открылась дальняя дверь и впустила то, что вошло в переполненный вагон.
То, что гналось так долго.
То, от чего бежали по лестницам и мостам, надеясь что поезд успеет унести их.
Это было в поезде, внутри.
Оно шло между рядами, махая направо и налево, оставляя молчать и сидеть в странных позах, так и не закончив разговора, столь до того интересовавшего. Те, до кого оно ещё не дошло, ничего не замечали или замечали мельком, проскользив взглядом и вернувшись к своим делам обратно.
Алиса выкрикнула несколько бессвязных слов — они бы ничего не объяснили, даже обернись кто к ней, но никто и не обернулся — ни в компании девчонок, ни в вагоне, ни за его окнами. Там, снаружи, стояли люди — целая толпа. Одни прилипали к стёклам, другие предусмотрительно отходили подальше. Кто-то с угрюмой скукой отвернулся, другие следили с любопытством или, замерев, прикрывали рты в восторженном ужасе.
Алиса — лицо её не момент прояснилось и что-то зажгло в глазах — суетливо перебрала карманы своей куртки и выцарапала из одного маленькое круглое зеркальце с жёлтым цветком. Оно прыгнуло из её рук и могло бы разбиться об пол, но почему-то не разбилось. Алиса подхватила его и, поймав из-за окна зайчика, запустила его в зеркало на двери. Пятнышко заскакало по рядам и стенам. Алиса метила в приближавшееся по проходу, но то даже не обратило внимания: оно просто заканчивало уже с этим вагоном и шло в следующий. Зато заметили люди по ту сторону окон — какой-то ребёнок радостно крикнул и показал пальцем. Бросив поднадоевшее уже зрелище, люди перебежали к вагону Алисы и облепили его. Сгрудившись, они даже навалились на железный его бок, чтобы раскачать. Вагон шатнулся. Алису шатнуло вместе с ним, и она, не удержавшись, бухнулась на сидение у окна, за которым они стояли. С той стороны это произвело настоящий фурор. Какой-то господин в шляпе постучал пальцем по стеклу — наверно, чтоб она ещё пошевелилась.
Дверь с зеркалом распахнулась. Вошло.
Алиса вжалась в сидение. В левой её руке всё ещё был подаренный ножик, который она забыла убрать — и, наверно, то, что он ещё в левой руке, забыла тоже. Она нажала пухлую кнопку, и ножик послушно раскрылся, выбросив вдобавок смятый клочок бумаги, который, верно, застрял случайно между железками. Алиса машинально подхватила бумажку другой рукой и приподняла, защищаясь, лезвие — всё такое же тёмное, никто так и не почистил его.
То, что вошло, замешкалось у двери — надо было запереть её, прежде чем переходить к следующему вагону, а замок, видно, был старый и заедал, и оно долго возилось с ним и с неподходящим, криво выточенным ключом.
Впрочем, это был вопрос времени — нож бы ему ничего не сделал. Алиса защёлкнула обратно лезвие и постаралась сложенным ножиком разбить окно, за которым обсуждали всё это внимательно и всесторонне. Потом взгляд её скользнул по полустёртым буквам на стекле: «Пул… неп… ваемо». Она выкинула лезвие снова и попыталась теперь расцарапать рассохшиеся рамки — они выглядели так, словно могли развалиться, если расшатать и расширить в них щели ещё ненамного…