— Почему Ленину?
— Не знаю. Они иногда бывают жутко милые. Но чаще мы жрали пирожные под шампанское и псевдофилософские разговоры или просто трепались о какой-нибудь отборнейшей фигне. Не поверишь, но казалось весело. Она мне вместо сестры была, наверно. Хотя… У меня же самой никогда не было сестёр — может, это вовсе и не так.
— А потом? — спросила Алиса.
— Ну, потом. Как обычно. Отучились, выпустились, нашли какую-то работу.
— Какую?
— Неважно, — отмахнулась Агнешка. — Всё равно к тому, на что мы учились, это не имеет никакого отношения. Ну и дальше, как водится, весёлое по большей части заканчивается. У неё там своя карьера, личная жизнь, всё такое. У меня тоже… какое-то подобие. Что я к ней буду лезть со своими загонами.
Она искривила губы, будто хотела слепить из них пренебрежительную ухмылку. Но они пересохли и растрескались и плохо лепились.
Алиса смотрела, медленно, сосредоточенно моргая.
— Давай я буду твоей подругой? — сказала она серьёзно.
Агнешка приобернулась в некотором удивлении:
— Давай.
Дождь шумел и шумел. Дождь шёл во всём мире. Глаза приоткрылись и закрылись снова. Тучное небо, всё то же, набрякло дождём, дождь падал с него, дождь лился, дождь стекал в шерсть у ушей, тёк по щекам, заливался в нос, и было странно, что он почти не мешает там, но потом дождь хлынул и обрушился в носоглотку, будто вдруг, делая глоток, ты опрокинул в себя слишком много, и, кажется, утонешь теперь в чашке чая. Лана резко перевернулась и откашляла воду.
Она подняла голову. Будка рядом была пуста. Только остался в углу окна вырезанный кот со своей крысой.
— Фами-илия, — недовольно пробурчали позади.
Лана обернулась. Бурый в кожанке спрашивал её. Глаз под нахлобученной шапкой так и не было видно, и слова пробивались с усилием из-под глухого ворота.
— Фами-илия. Имя. От-чество.
— Эрика Блэр, — попробовала Лана.
Тот протянул в ворот неопределённый звук и стал что-то проверять в лохматых списках в руках. Наверно, там всё никак не находилось — он листал, неторопливо возвращался обратно, слюнявил шершавый палец и перелистывал снова.
— Туда, — сказал он наконец, рукой показав куда, а после утратил всякий интерес.
Лана встала. Она прошла несколько шагов. Следов от выстрела не было, да и самого выстрела, наверно, не было тоже. Что было, на самом деле, странно. Она поискала в кармане и вытащила голубой смартфон-раскладушку с крылатым корги на брелоке. Не забыть только отдать.
Здесь был разъезд. Огромные махины с ковшами, крюками, лентами траков месили и развозили мокрую грязь, гигантские гусеницы жевали песок, оставляя взрытые следы гигантскими зубцами, елозили, ели, еле-еле двигались грязевыми трактами тракторы, продавливая себе траекторию среди котлованов и насыпей, правя путь в бездорожье. В будках поодаль светил тусклый свет — оттуда смотрели.
Лана увернулась от стрелы экскаватора или какой-то другой наехавшей громады. Здесь надо было быстрее найти спокойное место, убежище, укрытие, просто ровную площадку, по которой махины не ходят, пока они не успели зажевать и засыпать. Здесь грязь и песок не предназначались для пешего, они мялись под ногами, проваливались и соскальзывали, дождь развёз колючие следы-зубчатки, они кисли, лепились к подошвам, и к рукам тоже, когда попадались под руки, пока невдалеке катили тележки — нет, не тележки, просто лёгкие такие… двуколки? вагонетки? как их зовут, или неважно? — здесь ведь руками даже не обопрёшься, только измажешься окончательно и свалишься, заскользив и завязнув, под какой-нибудь пресс или молот.
Лана выпрямилась по возможности, обогнула чей-то массивный железный бок, высоченный, будто стенка. «…кла — Стенки — Сталелинейный» подстёрлось повыше человеческого роста на крашеном металле. Бок уже начинал ржаветь. За его изгибом и поворотом крючья спускались с тучного неба, тяжело провисали, натягивая дёргавшуюся леску, беспокойно дрожали на открытом воздухе и иногда сотрясались всей массой внизу и на подъёме. Те, с тележками — те были кривоватые и без лиц почти, только с проёмами пастей — их цепляли крюки, пробивали и тащили наверх, те дёргались зачем-то, визжа и шепелявя, некоторые срывались и падали оземь, разлохматившись окончательно во что-то странное, остальных тянуло дальше ввысь, где крючья заверчивались в карусель-цепочку, цепную реакцию, а там уже, что осталось, шло под пресс или валилось под гудроновую насыпь, чёрную и тяжкую. Лана отступила назад от железного бока и задрала голову: личина с плоским носом и красным блином щёк кивнула ей из-за окна в вышине, из-за рычагов и вентилей. Она теперь не улыбалась.