Мы ничего не помнили из прошлой жизни. Кто из нас был студентом, кто слесарем, а кто - учителем? Кто из нас был с Севера, кто - с Восточных озёр, а кто - из южных степей? Что мы любили, чего хотели, о чём мечтали?
Каждому из нас перед блокировкой разрешили сохранить только одно личное воспоминание - выбрать из настоящих или придумать новое.
Я оставил себе день из детства, когда мы с младшим братом Максом купались в пруду на даче. Вода была тёплой и затянутой ряской, надувной круг - старым и с потёртыми красными полосами по бокам. Ничего в том дне не было особенного, кроме ощущения бесконечного лета, счастья и тепла.
Крепыш Вперёд говорил, что он оставил себе воспоминание об одном из новогодних праздников в детстве. А Сёрфер - о том, как он первый раз сделал Бигвейв. Вот только он не знал, настоящее это воспоминание или придуманное.
- Я ощущаю вкус соли на губах, морской ветер в волосах и гребень волны под ногами. Я помню взгляды людей на пляже, когда я возвращаюсь с океана, с доской подмышкой; они смотрят на меня так, будто я - пришелец из другого мира.
- Брешешь, - фыркал Бабник каждый раз, когда слышал Сёрфера. - Как пить дать это воспоминание - фальшивое. Ну, не похож ты на сёрфера, хоть убей!
Бабника называли бабником потому, что на плече у него была татуировка женского лица. Но он не помнил, кто она, эта женщина. Мать, жена, сестра? А своим единственным довоенным воспоминанием он с нами не делился.
Сёрфер в ответ на слова Бабника только кривился.
- Да нет, наверняка это воспоминание - настоящее, - убеждал он потом себя и нас. - Я же чувствую привкус соли на губах!
Я молчал. В такие минуты меня охватывал страх, что солнечное лето на пруду - это тоже всего лишь выдумка. Я держался за беззубую улыбку Макса и повторял себе, что наверняка где-то там он есть на самом деле, мой младший брат.
* * *
Как обычно, я весь день пролежал - на вышке, со своей верной лазерной снайперкой. Мне полагалось страховать автоматику слежения; её программа была настроена на боевую технику и обычное оружие, засекала вражеские самолёты или вооружённых людей куда раньше меня. Но она не замечала местных с кирпичами, которые разбивают камеры наблюдения, и бутылками с зажигательной смесью, которые поджигают склады с оружием и продовольствием.
Слепило солнце, в воздухе висела жаркая рябь. Я установил на прицел режим затемнения и утроился поудобнее.
На улице появилась Дурочка с вёдрами. Воды в домах давно уже не было, поэтому местные ходили на чудом уцелевшую водокачку. Чудом, потому что носорылые так яростно обстреливали городок, пытаясь выбить нас отсюда, что разрушили едва не всю инфраструктуру.
Через окуляр я следил за девушкой в лёгком сарафанчике с русыми волосами до пояса. Через несколько мгновений к ней подбежал лохматый парень в клетчатой рубашке и безразмерных брезентовых штанах.
Я прибавил звук в наушнике.
- Дурочка! Ты зачем такую тяжесть сама тащишь? - услышал я ласковый голос парня.
- Я ж не хрустальная! - засмеялась девушка. - Донесу!
- Ну уж нет, - парень, улыбаясь, забрал у неё вёдра.
Я смотрел за этой парочкой с непонятной мне самой жадностью. И не только за ними. Я наблюдал за всеми местными жителями, составляя из тех кусочков, что видел, мозаику их жизней.
Например, беззубая старуха, которую я называл про себя Старой Фурией, запомнилась мне с первого же дня. Мы тогда устанавливали проволочную ограду вокруг базы, и местные собрались неподалёку. Они не двигались и угрюмо смотрели на нас. И тут вперёд вышла она, Старая Фурия, в повязанном на голову цветастом платке, с полупустой авоськой в руках, и бесстрашно поковыляла нам навстречу, не обращая внимание на вооружённых караульных. Подойдя поближе, она хорошенько размахнулась и обрушила авоську на оказавшегося ближе всех Бабника.
- Чтоб вы сдохли, ненавижу! Внучка моего... - шамкала она неразборчиво, снова и снова занося авоську. Бабник прикрывался, караульные, держа бабку на прицеле, растерянно переглядывались. Врага, оказывающего сопротивление, полагалось нейтрализовать - без сомнений и промедлений. Но - какой из неё враг?
И всё равно полусумасшедшую бабку пристрелили бы, но Старая Фурия внезапно прекратила размахивать своей авоськой, тяжело опустилась в дорожную пыль - и вдруг заплакала, тоненько и горько. А мы - мы тогда просто сбежали, оставив ограду недоделанной.
Старую Фурию я видел регулярно. Каждый раз, когда прилетал самолёт с продовольствием, она всё так же решительно, как в самый первый день, ковыляла к складу, куда наши ребята сгружали ящики - и требовательно протягивала руку. Отказать ей не хватало духу никому из нас - как и спросить, как она собирается жевать сух-паёк, если у неё давно нет зубов. Даже лейтенант, однажды увидевший эту сцену, промолчал - хотя он и был любитель поорать, каких мало. А Старая Фурия спокойно клала паёк в свою вытянутую авоську - и снова протягивала руку - за новым.