И хотя началась война, хотя в лавке исчезли спички и соль, а в сердце иной раз шевелился холодный страх, Маруся собиралась замуж. Как раньше пела в Троицу и плясала в Иванов день под гармонь, так и теперь отгуляли Тихвинскую. Но первый призыв ополовинил гулянье. Много ребят и молодых мужиков ушло на войну. Говорили, что немец почти остановлен, что война ненадолго, что она быстро кончится. Только уже не спалось как прежде ни в сеннике, ни под пологом в горенке. Немецкие танки как большие железные гниды ползли к Ленинграду.
Звонкий Киюшкин голос вывел Марью из отрадной задумчивости:
— Ты Олютку-то Куликовну помнишь?
— Да как мне ее не помнить, знамо, помню.
— Окривела зимусь.
— Ой, ой!
— Не знаю тольки, на какой глаз, вроде на правой. А Фаина Артемьевна, сестра-то ейная, уехала к дочке в Коношу, пожила зиму, не задалось у зятя-то. Развернулась, да в Мурманское к другому зятю. А и тот не лучше. Этот, говорит, хоть и анкаголик, да смирной. А тот напьечче да всех подряд и колотит.
— Это какая Фаина Артемьевна?
— Да што тебя! Олютку помнишь, а Фаинку не помнишь. И про окопы забыла?
— Про окопы-то мне век не забыть, — сказала Марья. — Ты бы так и сказала, что Файка. А то Фаина, да еще и Артемьевна.
И обе старухи вспомнили про окопы, опять заговорили, перебивая друг дружку. Не один Коч мог рассказывать про войну, знали кое-что про окопную жизнь и Марья с Киюшкой. Чуть не полвека прошло, а какие на кофте пуговки были, и то помнилось. Все это случилось как будто вчера. Или тоже во сне приснилось? Нет, не во сне это было, а было все это в яви.
Да, в сорок первом году в Заговенье на Петров пост вышел веселый праздник. Гуляли по деревне с гармоньями всю ночь. Благо тепло и светло, хоть и на комарах. Та ночь обошлась без драки. Скандалов ребята не заводили, плясали не по одному разу. Может, чуяли сердцем многие, что пляшут в последний раз? Гармонь стихла только с первыми оводами.
Сгоряча, в разгар сенокоса не все испугались и военного объявления, особенно молодежь. На Тихвинскую гуляли уже не так весело. Наутро две подводы с котомками стояли готовые. В котомках «кружка, ложка, полотенце», прощальные материнские пироги с рыбой и памятные девичьи «носовички». У кого деньги имелись, те останавливались и у сельповских лавок, а дальше. дальше будь что будет!
Маруся вместе с другими девками провожала рекрутскую партию до моста, а через неделю и сама получила повестку из сельсовета. Велено было выехать на окопы.
— Манька, Манька, што будет-то! Ведь тебя там убьют!
Это маменька несколько раз на день принималась реветь. Но Маруся была рада окопам. Никуда дальше станции не бывала, не видала ни фабрик, ни городов. Да ведь и поедет не она одна, а вызваны многие. На миру, говорят, и смерть красна.
В назначенный день у сельсовета скопилось пятнадцать девок-окопниц. Маруся знала их почти каждую, гулять ходили далеко. С рыжей Фаинкой (у Фаинки было прозвище Куликовна) гостили в одном доме. С Киюшкой, которая только-только вышла замуж, Маня плясывала в одном кругу. «Чего ее-то посылать на окопы? — подумалось Марусе. — Только что замуж вышла. Как не стыдно начальникам!». И правда, начальникам было не больно приятно: и молодой дома, а жену на окопы. Начальники, как выяснилось позднее, в общем-то, были ни при чем. Киюшку послали на окопы из деревни по жеребью.
У крыльца было шумно и людно.
— Не боишься мужика-то одного оставлять? — подшучивали над Киюшкой, но она только отмахивалась:
— Отстаньте к водяному.
Прощалась Киюшка со своим Колюшкой на лужке за сельсоветским углом. Снимала с его плеча невидимые соринки, промокала глаза платочком, а он стоял и плакал пуще нее.
— Не тужи, Коля, на наш век девок хватит! — подбадривали со стороны.
— Чево бабе за мужика бояться, надо ему за бабу. Вишь, сам тут, жену в люди.
— Девки, девки, почему без гармоньи?
— Клади котомки!
— Эх, мне бы в этот малинник!
— Вот будет тебе «малинник». Говорят, немец под Ленинградом.
— А кто говорит? Остановлен немец.
— Самолет вчера пролетел, урчит, как сердитый бык. Нашито по-другому гудят.
— Поехали! Девки, за мной шагом марш.
Подвода с котомками тронулась. За телегой, кто с песнями, кто с разговорами, ушли девицы на станцию.
В райисполкоме ждали окопниц. Лысый начальник расставил ноги в начищенных сапогах в широких темно-синих галифе:
— Так, значит! Славутницы, убажницы, слушай каждая свою фамиль, а я буду отмечать по списку!
И начал вычитывать.
— Чево молчите? Которая тут, кричи «тут»!
Пришлось зачитывать снова, и послышалось разноголосое «тут, тут!», «туточка!».