— Дак чево, чево, разве не знаешь?
— Не знаю, — сказала Киюшка, хотя все почти давно знала.
— Ишшо и в тот раз ревела, Маня-то, и вчерась ревела. Этот Леля и в тот раз лазил к ей за пазуху-то. Вчерась опеть за титьку схватил. Маня от него в куть, а он за ней. Я, грит, тебе не один, а три пайка выдам. Только приди, грит, в баню, когда деревня уснет.
— Лешой рогатой, бес, харя бесстыжая!
— Пес! — подтвердила Фаинка. — Пойдем, нажнем хоть по два снопа.
Но тетка Шура отняла серп, воткнула в суслон и отпустила девок по ягоды.
— Идите туды подале, к ричке-то! Там и черница в мошке растет.
Они ушли к самому лесу далеко от ржаного поля. В сухом верховом болотце поспевала черника. Нарвали попутно по полной охапке вкусных зеленых гиглей. И тут, чуть пониже, оказалась каменистая речка. Небольшой омуток с рыбными стайками и желтеющими кувшинками так и манил к себе, обещая прохладу, питье, такую же тишину, как дома. Маруся первая побежала к реке:
— Девушки, матушки, хоть бы ноги помыть.
— Каменья-то, каменья-то тут! — восхитилась Фаинка. — До чего хорошее каменье-то.
— У кого что на уме, а у тебя одно каменье, — засмеялась Киюшка.
— Да уж! Меня Лелечка приучил к каменью-то. — Фаинка разулась на берегу. — А у тебя-то кто на уме, Киюшка? Мужика вон одного дома оставила.
Прошло еще два дня, и все трое застыдились брать бесплатное молоко у хозяйки, да и сама тетка Александра то и дело посылала девок жаловаться лейтенанту.
Маруся наотрез отказалась идти. Зато Фаинка побежала без разговоров. Нашла она лейтенанта или не нашла, но прибежала обратно вся в слезах:
— К лешему, к лешему, к лешему, к водяному.
— Дак чево ревешь-то? — спросила Маруся.
— А ничево! — Фаинка завыла в голос и убежала в куть. Жалостливый щенячий голос вперемежку с «лешим» и «водяным» долго не стихал за перегородкой.
— Опеть, наверно, этот прохвост. — сказала Маруся.
Фаинка вышла с красным от слез лицом.
— Кто? От кого убежала-то? — спросила Киюшка.
— Да Лелечка! И ко мне который раз за пазуху лазает. Еще и щиплется.
— Ты бы свиснула по руке-то, штобы синяк! Больше бы не полез. А то бы и в самую харю.
— Девушки, ну-ко чево скажу-то. Ведь второй-то взвод. Убежали домой. Почти весь. Пять девок осталось.
— А мы-то чево? — встрепенулась Маруся. — Паек от нас утаили, каменье собрано. Ись нечево.
— Согласные вы, ежели убежим? — спросила шепотком Киюшка. — Дома скажем, что отпустили.
Фаинка даже преобразилась вся, недолго думая, кинулась собираться.
— Да ты погоди, погоди. Севодни-то уж ночуем как-нибудь, а завтре вместе с солнышком.
— А куды идти-то? В какую сторону? — спросила Маруся.
— Сперва на Кириллово! Мне сказывала хозяйка, в какой стороне Кириллово-то. Пойдем по солнышку. По дороге-то не пойдем, вдруг ловить будут. Может, и милиция уж поставлена.
Улеглись голодными, прижимаясь друг к дружке, долго перешептывались. Фаинка уснула первая после глубокого горького вздоха.
Полуночные петухи не разбудили окопниц, разбудили предутренние. Заря за окном занималась широкая, розовая.
Деревня вот-вот пробудится. Киюшка сбегала к хозяйке, которая вышла доить корову, поспасибовала.
Заохала тетка Александра, сразу все поняла. Забежала в дом, сунула девкам каравай, перекрестила на дорогу. И все молчком, чтобы никто не учуял. Девки задами, по холодной бусой росе вышли к околице. Озираясь во все стороны, испуганные и возбужденные, они не заметили, как перелезли через две изгороди.
— Не беги, не беги бегом-то, — громким шепотом остановила Маруся Фаинку. — Иди степенно, как будто по ягоды.
Чем больше отдалялось жилье, тем громче заговорили.
— По дороге-то не пойдем, пойдем пока полем. Сперва прямо под солнышко, а после у людей спросим. — Фаинка слово в слово повторила Киюшку.
Солнце, большое и теплое, слепящим и яростным сгустком поднималось с востока. Дело шло к осени и жаворонки, как висячие в небесах колокольчики, уже не трезвонили из небесной, еще безоблачной сини. Вот первое облачко, пухлое и белоснежное, появилось позади торопливых беглянок, загудели первые оводы, залетали кругами. Фаинка остановилась вдруг и положила котомку:
— Ой, ой, девушки, чево будет-то.
— Чево?
— Да гребенку на окошке оставила.
— Иди, не греши! На вот мою. Бери, бери, у меня две.
Маруся на ходу подала Фаинке гребенку. Фаинка не успела
слова сказать, как впереди объявился конский табун. Двое подростков верхом гнали коней. Девки шмыгнули в рожь и присели. Когда крики подростков и лошадиное фырканье стихли, Киюшка распрямилась: