И снова машина бежит и переваливает по дороге. Впереди со старческой торопливостью в движениях идет чья-то бабушка. В руке у нее хозяйственная сумка, наверное, старушка направилась в поселок к дочери или сыну. На автобус бабка, видимо, опоздала и оттого частенько оглядывается, не подвезет ли кто. И правда, сначала издалека ветер донес гул мотора, а потом показалась и сама машина. Бабушка заволновалась, обернулась и истово, как голосуют на собраниях, заранее подняла руку. Машина обдала бабку городским запахом, остановилась и, дернувшись, застыла. Шофер, прокручивая мотор, открыл дверцу: давай, мол, бабушка, да поскорее! Оба веселых грузчика поехали теперь вместе, в кузове.
Бабушка суетливо обходила знойный радиатор, торопилась на правую сторону.
— Подвези, батюшко!
— Давай, давай! — нетерпеливо кивал шофер.
— Ой спасибо-то тебе…
Мелькают за деревней березки, ольхи в канавах. У поселка шофер остановился, распахнул дверцу. Бабушка вылезла на обочину.
— Сколько тебе, батюшко?
Шофер вскинул голову, оттопырил губы, закатил глаза под брови. Он как бы прикидывал, потом серьезно сказал:
— Рубля четыре, бабушка, надо.
— Больно уж воложно-то, милой.
Однако бабка зубами развязала угол нижнего белого платочка.
— Ну, я с тебя два возьму, так и быть! — улыбчиво сказал парень. — Куда поехала-то?
— У меня, батюшко, только пятерочка. Да вот еще рупь есть.
— Ну, давай пока рубль да и пятерку давай, я тебе разменяю.
Она, колеблясь, неуверенно подала ему рубль, потом, помешкав, так же неуверенно подала и пятерку.
— Ты уж, милой, дай сдачу-то…
— Дам, дам. На вот тебе два трешника… Грузчики пели в кузове про безымянную высоту. Шофер, сдерживая смех, фыркнул, включил скорость.
Машина тоже фыркнула, обдала бабку жаром и укатила, исчезла за поселком. Бабка глядела вослед, ойкала:
— Омманул, прохвост, омманул! Шесть рублей подала. Пошто бы шесть подавать, рубля бы ему, прохвосту, хватило.
Стояла, считала деньги и от расстройства долго не могла сообразить, сколько это будет — два трешника шоферской сдачи.
Не сучи ногами, головой не верти! Вишь, опеть глаза вытаращил, весь в отца. Тому-то дураку хоть трава не расти, воротами хлоп да уехал. А и матка не лучше, только и дома что ночевать. Ишь, ишь, глаза-ти забегали, ишь! Вот я тебя, голозадого! Ох и наколочу! Ох и наколочу!
Не усни у меня! Ох, сотоненок, вроде опять напруденил. Другой раз на дню — где и копится? Обсушу, а больше не буду, пеленок на тебя, сотоненка, не напасти. Только перепелёнешь, он уж оммочил, нет чтобы под конец. Эк тебя проняло-то! Ну, экой потоп, прости господи. Пореви у меня, пореви-ко.
Господи, царица небесная, матушка, все утро выревел! Рученьки, ирод, повытряс, ноженьки подкосил! Свалился ты на мою голову, мает всю ночь напролет. День наскрозь свету не вижу, всю истёп. Га-га-га — только и знаешь! Ры-ры-ры — только ведаешь! Глаза бы не глядели на беса, ой, кабы умер-то! Ой, кабы заревелся-то до смерти! Вишь, весь зашелся, брюхо-то напружинил. Нет мочи и сладу найти, господи, господи!.. Ну, иди, иди. на руки, иди, супостат. Доканывай меня, грешную, иди. Вот тебе на, все и прошло. Экого плута родили, ей-богу. Чево? Глазенки-ти глазенки-ти так и радуются.
Андели, расхорошенкой, весь в баушку.
Нынче купили Мишке новую кепку… Он пришел в школу празднично-неестественный: у него то и дело улыбкой сводило щербатый рот. На маленькой перемене все мальчики первого класса примеряли кепку. На большой перемене интерес к обнове ослаб, а к концу занятий совсем привыкли. И кепка потеряла для Мишки ценность, жизнь снова стала будничной.
После уроков — гуртом домой.
На околице взрослый соседский парень стрелял дробью в ворота бани, пробовал только что купленное ружье. На дверях бани углем нарисован тройной круг: палил в него с двадцати шагов, с пятидесяти. Вся дверинка была уже как решето.