Теперь надо было идти искать Лещова. Надо было опять тащиться на ночь глядя и неизвестно куда…
Не знаю, с чего и начать рассказ об этом, в общем-то будничном происшествии. Сия история скучна и банальна, но я чувствую, что рассказать о ней все-таки надо. Почему? Я даже не могу объяснить. Бывают ведь и необъяснимые вещи, стыдиться чего вряд ли уж так необходимо.
Д…во — обычная деревня, каких можно набрать тысячи. Пожилые люди рассказывают легенды о сожжении деревни «литвой», значит, селение существовало еще до польско-литовского разорения, вошедшего в историю под названием Смутного времени.
Итак, Д…во существует не менее трех с половиной веков. (Упоминая об этом примечательном факте, я не осмеливаюсь назвать деревню полным именем, поскольку на себе испытал, что есть так называемый местный дурно понятый патриотизм.)
Ничего не скажешь, деревня была построена на красивом бугре. Чистая, к счастью, еще не пересохшая речка огибает бугор с трех сторон, отгораживая селение от живописного лесного массива, спадающего с юга к речным сенокосам. К северу, сразу за частными огородами, разметалось обширное, ныне совхозное поле, на востоке и западе видны другие поля, селения, перелески. Словом, хорошие места. Единственное; что плохо, это далеко от большой дороги. Но, может быть, поэтому в Д…ве еще и сохранились старинные, по-северному широкие, пятистенки-дома. Не дома, а целые, обшитые тесом, терема: с резными князьками и с обширными задами и въездами, со множеством прорубленных ворот, воротцев и волоковых окошечек. Как раз такой дом у моего героя Ивана Андреевича, которого прозвали здесь Новостроем.
Надо знать крестьянский северный дом, чтобы хоть кое-как представить здешнюю жизнь прежде и теперь. Для этого надо побывать в Кижах и увидеть, например, дом Ошевнева. Надо пожить в таком доме, но не в музейной тишине и умиротворении, а в нормальной будничной обстановке, хотя б у того же Ивана Андреевича. Только тогда и поймешь кое-что, может, еще и ничего не поймешь.
Для чего, к примеру, такая обширность? В летней избе, по-нашему передке, можно играть в футбол, либо кататься на велосипеде (что и делается, разумеется, не стариками, живущими тут, а их внуками, приезжающими из городов, обычно в летнюю пору). Раньше на праздниках одна только летняя половина вмещала человек сорок гостей, да столько же, а то и больше не гостей, то есть зрителей. На повети до сенокоса не меньший простор. Подвалы, хлевы и дворы — внизу; вверху — врубленные в стены сенники, перевалы и чуланы. На чердаке, а по-здешнему, на вышке — маленькая опрятная светелка. И это не считая зимней избы, то есть зимовки, как у нас говорят. И впрямь, на первый взгляд, вроде бы и ни к чему такие масштабы. Но, привыкнув к ним, ты почувствуешь, как скучно, тесно и неловко было бы жить в жалких пределах среднерусской избы, или украинской хаты, или в городской стандартной квартире из двух, заставленных мебелью, комнат. Летом в открытые окна передка влетает и плавает по избе пух одуванчиков.
Полы, вымытые женой Ивана Андреевича, застланы домоткаными половиками, Они не скрипят, гасят шаги и вызывают желание полежать прямо вот так на полу. Сосновые стены как бы светятся изнутри, напоминая янтарь. Полати над головой при входе тоже янтарного цвета, они соединены с большой, сбитой из глины, печью. Печь эта с тремя ажурными печурами и с карнизом по кожуху побелена не яркой, не белоснежной известью, а раствором золы — в спокойный, молочно-серый цвет. Тесаный потолок с мылом вымыт к Первому мая. Лавки в передке такие широкие, что на них обычно спят командированные, если приедет их не один и не два. Покрашен только стол, застланный клеенкой. Вот, примерно, та обстановка, в которой жил Иван Андреевич.
За что прозвали его Новостроем? Обычно в наших краях прозвище говорит само за себя. Иван Андреевич умен, хозяйственен и изобретателен. Еще в молодости, до колхозов, он ввел в хозяйстве четырехпольный севооборот и начал сеять клевер. Потом, уже при колхозах, он то заведет гусей, то прокопает у реки канаву для рыбной ловли, То вдруг сделает хлев с вентиляцией, то привезет откуда-то и посадит яблоневые саженцы.
А народ здешний переимчив, друг дружке не уступают. Что у одного есть, то и другому давай, да еще и лучше, чтобы соседа перефорсить. Поэтому с легкой руки Ивана Андреевича в деревне внедрилось многое из того, что раньше было вообще неизвестно. (Например, та же клубника на огороде, или громоотвод, или гребень для собирания черники.)
Вероятно, Иван Андреевич постепенно вошел в роль деревенского прогрессиста. Ему уже нравилось быть зачинателем. И вот теперь, выйдя на пенсию, он занялся очередным новшеством — решил начисто переоборудовать жилье и баню. Не могу сказать, что было первым толчком для этих преобразований. Всего скорее — повлияла внучка-студентка, приезжавшая летом с подругой и двумя парнями, которые ходили по деревне то в джинсах, а то и вообще в одних плавках. Внучка стыдилась перед своими сверстниками топить баню и краснела от того, что уборная на повети не запиралась, а слово «полати» просто не переваривала.