Шофер отвернулся, всем своим видом изображая глубокое презрение. Дядечка в галстуке не выдержал и заковылял к складу. Через минуту он вытащил цепи из ворот и молча ушел в свою конторку. Обрадованный парень затоптал окурок и, скаля белые зубы, прокричал вослед дядечке:
— Ладно, дядя Костя, я тебе боровиков привезу. Припасай бутылочку только!
Парень на ходу шлепнул замешкавшуюся дивчину и начал надевать цепи. Майор взял с него слово, что он заедет в чайную, и пошел на вокзал за чемоданом.
Не доходя до вокзала, он встретил милиционера, который козырнул ему и остановился.
— Товарищ майор, это не вы сегодня с восьмичасовым приехали? Там тетка хай подняла. Вы ей чемодан оставили, она ждала, ждала, да и взбесилась. «Может быть, говорит, у него бонба какая в чемодане, а я и отвечай». Зайдите, возьмите чемодан и плащ у дежурного.
Сержант опять козырнул и пошел не оглядываясь, а майор направился в милицейскую дежурку за чемоданом и плащом.
Никогда не забыть эту дорогу тому, кто узнал ее не понаслышке. Она так далека, что если не знаешь песен, лучше не ходи, не езди по ней, не поливай потом эти шестьдесят километров. Она и так до подошвы пропиталась, задолго до нас, потом, и слезами, и мочой лошадей, баб, мужиков и подростков, веками страдавших в этих лесах. Люди сделали ее как могли, пробиваясь к чему-то лучшему. Вся жизнь и вся смерть у этого топкого бесконечного проселка, названного большой дорогой. К большой дороге от века жмутся и льнут крохотные бесчисленные деревеньки, к ней терпеливо тянутся одноколейные проселочки и узкие тропки. О большой дороге сложены частушки и пословицы. Всё в ней и всё с ней. Никто не помнит, когда она началась: может быть, еще тогда, когда крестьяне — черносошники рубили и жгли подсеки, отбиваясь от комаров и медведей, обживая синие таежные дали.
До войны большая дорога была совсем не такой по сравнению с нынешней. Она мучила людей еще больше, но почему-то в разговорах всегда получается так, что раньше дорога была интереснее. Тогдашнюю дорогу вспоминают с величайшим уважением, даже с преклонением:
— Ноне что. Ноне сел на машину, а ввечеру уже и на станции. А раньше выезжаешь с ночлегом, бывало, и не с одним. Да коли живой возвернешься, так и ладно. А нонь что? А ништо, вот што. Так, одна гулянка, а не дорога.
Майор думал о детстве. Сколько ходил и ездил он здесь, сколько было натоптано белых водянистых мозолей! Выходишь из дому сытым и молодым, возвращаешься голодным и возмужавшим. Детство и краешек юности прошли на этой дороге; на одном конце ее стоит деревенька и старый сосновый дом, на другом — желтый вокзал станции, откуда расходились пути по всей земле.
…Машина гудит так, что ее жалко, как живую. В кузове — притихшие пассажиры: толстуха с дрожжами, беловолосый парень и невесть откуда взявшийся мужчина в соломенной шляпе и с чемоданами. Кроме того, на самом неудобном месте ехал парнишка в сереньком хлопчатобумажном костюмчике и в кепке блинком. Пока ехали по ровному месту, толстуха завязала разговор с беловолосым. Она выведала у него тотчас же, что он едет в деревню, что женился недавно и едет за женой, чтобы увезти ее в Липецк.
— Да каково там со снабжением-то? — спросила она напоследок и замолкла до поры.
— Безобразие! — возмущался мужчина в соломенной шляпе. — Спутники строим, а по дорогам ни пройти, ни проехать! -
— Что ж, по-вашему, спутники — это ерунда? — отозвался новоженя, как окрестила толстуха беловолосого.
— Я не говорю, что ерунда.
— Ох-хо-хонюшки! — зевнула толстуха. — А кого это в кабину-то посадили? Начальство какое?
— Не, — сказал парнишка, — это дяденька, из больницы только что выписался. Он выйдет за этим волоком.
— Как тебя зовут? — спросил майор у парнишки.
— Николаем, — чуть смущаясь, ответил тот.
— Коля, Коля, Николай, наших девок не пугай, — сразу же сказалась толстуха. — Что, поступать куда ездил?
— Не. За метриками.
— Тоже небось из колхоза удрать норовит, — обернулся соломенная шляпа.
— То есть как удрать, — заступился за мальчишку новоженя, — ежели парень учиться хочет?
— Все будут учиться, а кто будет землю обрабатывать?
— Вы сами тоже, наверное, уехали из деревни.
— Я еще до войны уехал.
Машину сильно тряхнуло, и разговор прекратился. Дорога стлалась по большому, обросшему ольшаником полю. Несмотря на сухую погоду, в затянутых травой кюветах блестела вода, оставшаяся после недавних дождей. Шофер ловко и смело лавировал между большими дорожными яминами и, только когда миновать их было уже никак нельзя, пер напролом, рискуя сесть диффером.