Дом – кожура,вычерпанная натиском смерти,осталась одна лишь аптечка,
набитая бритвами, и нам хочется есть,и мы одни, и сидимна полу в гостиной,
где светиз нагого окнанарезает ломтями древесину
пола, как дыню, размахиваеткаждым отдельным пушкому меня на поцарапанной икре
поле стоячих желтых маков.и девочками прожили мыдовольно, чтобы
хмуриться от подобной находки,и когда еще лучше,чем сейчас, поупражнять удаление.
Однажды я наблюдала, как моя матьсвежует картошину шестьюидеальными штрихами.
я это помню,пока Сэра учит меняопираться ногойна бортик ванны
и проводит лезвиемвдоль моего бедра: «Видишь? —говорит она. – Разве так не гораздо лучше?»
Прежде, чем мы уехали из Альбукерке,ее отец предупредил нас:«У нее не будет волос».
черта,какой мы тольконачали восхищаться,правда, конечно,те волосы, о каких он говорит,мы прижимаем к нашим шеям,
это они принесут наммужей или комплименты,или взгляды в торговом центре.
их в конце концов отстригутнаши завистливые сестрицы,пока мы спим.
Все красотки были католичками
тугой узел у самой шеи,волосы гладко зачесаны за ушии пробор посередине такой прямой, что его,наверное, матери бритвою развелипоутру. никаких украшений, кромекольца целомудрия и золотых четок, тонкой цепочки,переползавшей у них через ключичный горбик.тогда не отыскалось названия для безбожницы,поэтому я соврала, сказала, что и у меня было первое причастие,что я надевала сливочно-белое платье, а все снимкиубраны на склад, выучила наизусть молитвы,какие надо, и произносила их со всей мыслимой скукой,с деланым безразличием к своему новому королю.дженна мне верила, пока не пришла в гостии втихую не осмотрела стены родительского дома,что были по большинству пусты, не считая несколькихкартин с рыбами и мужчинами, несущими фрукты.наконец наверху она прошептала, что знает:я не господня девочка, что она никому нескажет, если только я ей скажу, что я такое.«я ничего», – сказала я, гордясь больше, чем собиралась.она простила меня и предложила сводить в церковь,чтоб я могла научиться там принимать хлеб,желать мира, всем святым танцам,какие я никогда не разучивала. мы там порепетировали,поиграли в церковь у меня в спальне.и она была священником, учила меня складыватьчашечкой руки, как помещать на язык.наконец я все освоила назубок, достаточно, чтобвыглядело мышечной памятью, и дженна, казалось,раскаялась, а затем попросила меня заставить себяповерить во все это, а не то нас обеих сошлют в ад.
Вдогонку к некрещенью
Когда я рассказывала про горкуна вечеринках или поэтических читках,или где б я ни занималасьделом передачи байкибезупречной, как чистенький отрыгнувший младенчик,я оставляю за скобками окончание.
«Знай свою публику», – вот чтоя слышу от людей.
И поэтому не произношу ту часть,где мужчина увидел детскоегорящее тело и объявилруки свои целительными,
и поэтому вот я заканчиваю рассказ моим воплем,а не моим молчаньем, лицом внизна ломберном столике на заднем дворе,пока ближайший соседнависал своими распяленными пальцаминад моей новорожденной раной,как он обещал, что, если сосредоточуськак следует, закрою глаза,вслушаюсь в свое дыханье, я что-топочувствую. «Энергия», – называл ее он.«Врач не нужен», – говорил он,и как я знала, что, чем скорее скажу я«мне помогло», тем быстрее он прекратитвитать надо мной.Поэтому я проглотила каждый рубец,сказала: «Все уже лучше», – ислезла со столика,вновь натянула платье себе наколенки и постаралась изо всех силуйти в дом, не хромая.
«я мечтаю знать свою няньку в ее другой…»
я мечтаю знать свою няньку в ее другой жизни. в той, где она не извиняется за то, что сквернословит, и показывает мне, где прячет то, что она прячет. она мне дала куртку, и там, в кармане, я нашла школьное расписание для восьмого класса, сложенное и помягчевшее от стирки. сохранила его у себя в выдвижном ящике стола, изучала его по ночам, водила пальцем по сокращенным обозначениям классов, АНГ 009, ИСТ 009, МАТ 010, вычисляла временны́е зазоры между каждым уроком – семь минут, как добираешься с одного конца здания на другой за семь минут? я сжималась и крошилась от тревоги, скорбела по безопасности единой классной комнаты, по учителю, которого называешь просто по имени, – ужасно хотелось спросить у нее, как ей это удалось, как она выбралась живой, но не хотелось мне себя выдавать, я просто наблюдаю, как она ходит по своей спальне, и беру на заметку, как она движется – точно, у всего свое нужное место, похоже, она все время прибирается, вечно что-то припрятывает, куда надо, – она шустра, и мне интересно, как она такой стала. может, всегда была, может, ей и не пришлось этому учиться.