С ней
Целыми днями кружили мы на 66-м автобусепо Ломэсу за тридцать пять центов,лишь бы напомнить себе, и кто б еще нирешил взглянуть, что мы способны на мимолетность.Но в основном – из-за кондиционеров воздуха.
Джордан тем летом носила длинные рукаваи говорила консультанту седьмого класса,что попала в ведро ножей,что, помню, думала я, не было неправдой,если учесть применение глагола попадать в других фразах,где подразумевается, что это не вполне случайность,а скорее, по обстоятельствам, вроде как кто-то можетпопасться в сети любви или попасть в дурную компанию девчонок.
Автобус вилял и кряхтел от моего домадо парка минут тридцать, и на том рубежемы могли решить сойти с него, в зависимости оттого, с какой вероятностью пацаны, единственный наш стимул, слетелись наобычное место под эстакадой.
И после этого у меня в животе немножко дергало,когда мы видели кружок косматых головв отдалении, горку великов и скейтбордоврядом с ними – как металлический костер, – или тучкусладкого виноградного дыма, встречавшего нас, не успевали мы подойти.
Часто казалось сперва, что они нас там нежелают – наблюдение это я никогда не делила с Джорданиз страха, что оно тогда станет всамделишным, – но ей всегда хорошоудавалось торговаться за собственное присутствие, как только онаоткрывала рот, все забывали, как это – жить без нее.
Прежде, чем пацаны успевали решить заняться чем-то,что не включало нас, Джордан пошучивала как раз над тем,что было у нас, а у них не было, обычно в видежалобы, например: «Я уже просто мечтаю с себя этот лифчик скинуть,ты мне поможешь?» А поскольку я была с ней, такой титуля бы предпочла собственному имени,они все считали, что я следующая в очереди на разоблачение,будто какую боль бы Джордан ни чувствовала, болело и у меня.
Довольно скоро мы оказывались в центрекруга, игрались с волосами друг дружки,пока пацаны смотрели, – мы выхвалялись тем, что моглиделиться друг с дружкой своими телами так, как пацанам не дозволено. То был дар —знать желание пацана и ловить его в банку,смотреть, как оно бьется телом в стекло.
Если бы я могла заморозить здесь миг, я б так и сделала —головой на бедре Джордан, опустошая персиковое«Лучшее время» себе в горло. Но, конечно, нанас, раззявив челюсть, пер наш должок,и нас просили отвечать за базар,поименовать тот город, что мы возвели в телах пацанов.
Джордан знала, что я девчонка нервная. Может, поэтомуи держала меня под рукой, я придавала ей мудрости,сломанные часы на запястье ее жизни.И я помню, когда она увидела, как я дрожу,взяла меня за щеку, слабо улыбнулась, произнесла«Я сама», – как будто все это время знала, чтоей одной предстоит укрощать этот цирк.
Я стояла на шухере, пока она отвела самого старшегов кусты и проделала то, что ей удавалось лучше всего,а это, из того, что я поняла, была способностьпринимать, принимать, принимать.
Джордан давится, следом стонет, дальшесмеется, а я впервые дышу.Она возникает из высокой травы, вода взбухлау нее в нижнем веке, и с улыбкой, словно слезливая мамашана танцевальном концерте. Он произносит что-то о таланте, выдержке,опережает свое время, а она обзывает его вруном, и он хватает ее за попус новообретенной осмысленностью и провожает нас до автобусной остановки,закинув руку ей на загривок, а я плыву в несколькихшагах сбоку, и когда он взбирается на свой велик уехать,Джордан дергает его за рубашку и требует две сигареты.