Я посмотрел в зеркало заднего вида, и на секунду мне показалось, что на заднем сиденье кто-то сидит. Нечто белёсое, тонкое, мокрое. Но там было пусто. Только мой рюкзак. Моргнул, прогоняя наваждение. После потусторонних баров и не такое примерещится.
Выехав из городка, направил машину обратно к озеру. Потому что, если Гринь прав, мавка – приманка. А значит, кто-то будет рядом. Кто-то будет смотреть, как я закрываю точку. Мне нужно перевернуть ситуацию в свою пользу, чтобы нечисть стала приманкой не для меня, а для того, кто взломал узел и пробудил её от долгого сна.
Я не любил, когда людей превращают в расходный материал, даже если эти люди сами лезут в тёмную воду по дурости.
Глава 4
Глава 4
Руслан
Ночь у озера не темнее, она словно гуще. В городе тьма просто падает на улицы, как занавес, но лампы всё равно пробивают её жёлтыми дырками. Здесь же тьма была живая, мокрая, с привкусом железа на языке. Она липла к одежде, к ресницам, к мыслям. И чем ближе я подъезжал к воде, тем отчётливей становилось ощущение, что я возвращаюсь в сети, расставленные для меня колдуном.
Озеро ждало.
Я оставил машину в стороне, чтобы фары не резали ночь лишним светом. Нечисть этого не любит. Негоже злить её сильнее. Вышел, прислушался. Ветра почти не было, поэтому туман не спешил уползать, а по-прежнему клубился над водной гладью. Изредка шевелился камыш, будто кто-то пальцами перебирал сухие стебли. Где-то далеко ухнула птица, и тишина мгновенно стала настораживающей: такие звуки здесь не случайны. Если сова рядом, значит и лесной дух. Его это птица – служит она Лешему соглядатаем.
Я открыл рюкзак и разложил на капоте то, что нужно было для «жёсткого венца». В Ордене такие вещи любят называть сухо: «периметр», «контур», «усиление». Но по сути это было то же, что делали старые ведуны на капищах: ставили границу, которой подчиняются и живые, и мёртвые, если она сделана правильно.
Я взял железные скобы, которые на стройках используют. Только вот каждая из них была вымочена в настое полыни и соли и прожжена на огне так, чтобы в металле поселился сухой, злой свет. Железо не любит Навь. А Навь не любит железо. Это их вечное противостояние, на котором держится половина моей работы.
Затем достал обычные восковые свечи, но с примесью золы и с вкраплениями полевого мака. Мак издревле использовался для того, чтобы усыпить того, кто любит прятаться в темноте.
Третий компонент – мел и уголь. Мел, чтобы очертить границы, уголь для создания узла. И ещё – тонкая красная нить, завязанная на запястье. Чтобы помнить, где я, если меня попробуют утянуть за грань явного.
Я шёл к воде, не торопясь. На берегу всё ещё виднелись следы дневной суеты и вечерней трагедии: лента полиции, смятый стаканчик, яблочный огрызок. Но ночью всё это выглядело иначе, словно мусор на пороге храма. Смешно и мерзко.
Я выбрал место у кромки – там, где в прошлый раз почувствовал трещину в печати. Здесь стоял плоский камень с едва видимыми линиями. От него тянуло холодом, который не относится к воде. Это был холод памяти и Нави.
Присел, провёл ладонью по песку, словно приветствуя землю, и начал работать. Сначала начертил круг. Он охватывал участок берега и часть мелководья. Я не любил выполнять такую работу, потому что любое принудительное закрытие – это насилие.
Следом в ход пошло железо. Я вбивал скобы по окружности, ровно, через одинаковые промежутки. Каждый удар отдавался в руке, и по коже бежали мелкие мурашки: озеро чувствовало, что его ограничивают.
Завершающая часть ритуала – свечи. Я ставил их между скобами и зажигал одну за другой. Пламя дрожало, вытягивалось, будто хотело уйти в небо, но не могло.
Когда круг замкнулся, воздух внутри него стал другим. Сухим, словно надтреснутым. Повисла абсолютная тишина. Даже туман будто отступил на шаг, признавая право ведьмака на ритуал.
Я снял перчатку и достал нож. Не люблю резать пальцы, но без этого в моей работе никуда. Маленький надрез лёг ровно. Это раньше я мог нечаянно резануть глубоко, а теперь приноровился – опыт в любой работе важен. Капля упала на камень, и линии на нём на миг проступили чётче.
Я выдохнул и сказал громко:
- На железо, на соль, на свет, на свою кровь Венец ставлю.
Вода шевельнулась. По поверхности прошла рябь, как если бы кто-то провёл по ней пальцем изнутри. Мавка поднялась у камней – там, где было глубже. Свет свечей скользнул по воде, и на секунду мне показалось, что девушка соткана из бледного тумана. Волосы тянулись вокруг неё тёмной массой, будто сами были частью озера. Глаза, словно вмещали в себя бездну. И в этой черноте было не столько зло, сколько голод. Древний, упрямый, не знающий жалости.