Я думала, что насытилась. Я думала, что, утянув его, смогу притупить боль. Но она не стала меньше. Я бы закрыла глаза, если бы умела, отрешилась от всего, впала в оцепенение, в котором пробыла сотни лет. Но сон не приходил, а вместо глаз у меня была тьма, в которой вспыхивали огрызки света – чужого, сухого, колючего.
Едва затихла основная суета, появился охотник и снова начал тревожить воду. Он чертил круги, ставил заговорённые свечи, произносил заклинания, наполняя меня яростью. Да как он смеет приходить ко мне и пытаться навести свои порядки? Кто он такой, чтобы сковывать мавку?
Я ненавидела решётки. Я ненавидела железо. И круги я люто ненавидела! Ведагор когда-то тоже рисовал круги. И меня учил. Я вдруг вспомнила и ощутила жгучую боль в том месте, где должна была находиться душа. А потом этот круг против меня и повернул. Не сослал в Навь, где я долго бы мытарилась, прежде чем уйти на перерождение, а запечатал. Почему поступил именно так?
Память не опустилась на сознание пуховым платком, она зацепилась рыболовным, острым крючком и рванула, да так сильно, что боль наполнила меня до краёв, смешавшись с отчаянной яростью.
Я дёрнулась в иле, и водоросли вокруг всколыхнулись, пытаясь меня обнять, успокоить. Подо мной шевельнулись камни с древним узором – венец сна дрожал, будто ему тоже было больно от того, что я вспомнила.
Я попыталась прогнать яркие образы. Без них проще. Утопить память, как утопили некогда меня — без сожалений, жестоко и окончательно. Но память, если очнулась уже не уснёт по твоей воле.
Я снова увидела пригорок. Птицы чёрные кружат низко, каркают, будто считают минуты. Девки смеются, мужики смотрят. И я ещё живая. Истерзанная, но душа трепещет в тёплой плоти.
Потом земля под ладонями влажная, ещё холодная. Корни тонкие, словно жилы, которые обвивают пальцы. Вкус крови на языке. И руки… Много рук. Грубых, злых, уверенных, что право имеют.
Я почувствовала их на своём теле, будто они снова меня держат. Меня качнуло, боль пронзила нутро. Если бы я имела живое тело тело, я бы вырвала. Но вместо горячей плоти у меня была лишь холодная вода. Я зашипела, и по дну пошла дрожь.
Он. Тот, кого я ненавидела. Тот, кого я искала, когда проснулась. Тот, чей запах я ждала найти в каждом живом. И я подумала, что нашла.
Парень, которого я утянула… его лицо всплыло в памяти. Сверху, когда он смеялся. Когда стоял у воды – наглый, горячий, уверенный. Когда повернулся и сказал что-то друзьям… как тогда, на Красную горку.
Я сравнила, и внутри меня что-то щёлкнуло: тихо, мерзко. Нет, не то. Сходство было, подобное теням в сумерках, но глаза у него оказались иные. В них не было узнавания. Не имелось той грязной радости, которую я отчётливо запомнила. Там читалась растерянность.
Я утопила невиновного. Осознание ударило наотмашь, и боль новой волной затопила нутро. И тут же поднялась другая сила – старая, чёрная, голодная: «Плевать. Люди все одинаковые. Возьми ещё».
Я бы поверила ей, если бы не вспышка с берега. Она отвлекла, прогнала призыв убивать. Охотник. Он произнёс заговор, который встал на воде так же, как вставал Ведагоров узел сна. И в тот миг, когда знак коснулся меня, я увидела лицо бывшего наставника. Впервые за долгие годы настолько отчётливо, что захотелось выть.
Седые волосы, влажные от озёрного пара. Глаза, в которых крылась вся мудрость мира. Большие ладони в прожилках, с ожогами от ритуального огня. Он наклонялся ко мне, стоя по колено в воде, и говорил:
- Спи, Арина. Спи, пока боль не уйдёт.
Я тогда хотела укусить его. Хотела схватить за руку и утянуть вместе с собой. Не потому что он виноват, а потому что не понимала его поступка. Боль всегда ищет виноватого.
И вот теперь, в глубине, память о нём не давала мне оправдаться. Если бы всё было просто, я бы не вспоминала. Если бы я была только нечистью, мне было бы легко. Но, кажется, во мне осталось что-то человеческое, раз совесть терзает. Она мешает, царапает, не даёт существовать спокойно.
Я всплыла чуть выше – к тем камням, где был выжжен узор, провела по нему пальцами, ощущая мелкую дрожь. Печать не была сломана полностью. Её лишь надорвали. Теперь печать походила на ткань, которая держится на одной нитке.
И я поняла: меня разбудили не случайно.
Люди сверху могли сдвинуть камень. Могли сорвать узел. Но они не стали бы так аккуратно окроплять камень кровью. Они не могли знать, куда давить, чтобы трещина пошла правильной линией. Они не могли сделать так, чтобы мавка проснулась.