Эпилог
Эпилог
Первым пришёл запах. В нос ударил едкий дым от костра, и после этого перед глазами поплыли белые пятна. Постепенно картинка фокусировалась и становилась чётче.
Яркий, беспощадный, весенний день Красной горки. Солнце стояло высоко, и озеро сверкало так чисто, так невинно… Оно ещё не знало, что через несколько мгновений на его дне родится новая тьма. Поодаль шумела деревня, звучали песни, смех, чьи-то крики. Где-то выше по склону ещё тянулся хоровод, а на пригорке в багряных лентах мелькали молодые девки. Праздник был в самом разгаре. Всё вокруг было живым, тёплым, бесстыдно обычным.
Я оглядел себя и меня чуть не вывернуло. Чужие руки. Чужая рубаха, грубая, мокрая, прилипшая к телу. Чужие тяжёлые сапоги, испачканные береговым илом. Я испытал жуткое отвращение к новому телу, потому что оно помнило мерзость, грязный смех, грубую силу, уверенность в праве ломать то, что не может ответить. Эти руки причинили Арине невыносимую боль. Эти глаза обожгли её бесстыдством и равнодушием.
Я стал тем самым насильником. Тем самым человеком, чей поступок потом войдёт в историю гнилой тенью. Резко повернувшись, увидел Арину.
Она лежала у кромки воды, на сырой траве, чуть в стороне от берега, не так далеко от рваной полосы тростника, где озеро переходило в мутную заводь. Солнце падало на её лицо, на растрёпанные волосы, на светлую рубаху, сползшую с плеча. Она ещё была жива. Увиденное буквально вывернуло нутро. Захотелось выть и рвать на себе волосы.
Страшное уже свершилось, но трагедия ещё была обратима. Жизнь ещё теплилась в девичьем, хрупком теле.
Я шагнул к ней, но ноги чужого тела дрогнули, и я едва не рухнул в ил. Чужая память ударила изнутри: грязный смех, тяжесть, сопротивление, её боль, её паника, бессмысленная жестокость. Всё это уже свершилось здесь, на этом берегу, и всё это уже вошло в землю, в воду, в воздух. Я чувствовал это так отчётливо, словно проклятие стало частью пейзажа.
Арина открыла глаза. Её взгляд нашёл меня не сразу. Сначала она металась взором по окружающему пространству и только после перевела его на меня. И в этом взгляде было что-то страшное: потрясение, боль, отвращение. Её детская, ещё живая душа только-только поняла, что мир может не просто обмануть, а сломать. Но она ещё не успела превратиться в то древнее навье горе, которое я узнал потом.
- Нет... - выдохнул и тут же сам содрогнулся от этого звука. Голос был грубый, тяжёлый и довольно мерзкий.
Арина попыталась приподняться, но тут же стиснула зубы от боли. На её лице мелькнула тень стыда. Она ещё не знала, что станет мавкой. Ещё не знала, что её тело однажды усыпят, чтобы оберегать людей от её будущей ярости. Ещё не знала, что веками будет жить под водой, утратив память. Сейчас она была просто девушкой, которую предали в самый светлый праздник.
Я заставил чужие колени согнуться и опустился перед ней прямо в мокрую траву. Я чувствовал себя чудовищем. Неужто в прошлой жизни я смог сотворить подобное? Тело, в котором я оказался, было пропитано чужой мерзостью настолько, что воздух вокруг меня, казалось, провонялся чем-то удушливо-нечистым.
Я посмотрел на Арину и вдруг ясно понял то, чего не понимал раньше. Прошлое нельзя отменить, но его можно не допустить в будущее снова. Моя задача не в том, чтобы стать чистым. Это уже невозможно. Моя задача – выжить в роли нечистого, не дать её душе сорваться в бездну, не дать телу и памяти окончательно провалиться в Навь.
Люди, толпившиеся немного поодаль, стали замечать неладное. Кто-то из компании замолчал. Кто-то, наоборот, рассмеялся чересчур громко, с нервным, мерзким звоном. Когда-то все они принимали участие в трагедии. Все они грязные, подлые, гнилые внутри. Но теперь я знал, что в следующей жизни небеса спросят сполна с каждого, поэтому не чувствовал по отношению к ним ничего.
Я знал: ещё немного, и всё станет необратимым. И всё же, самое страшное было не это. Жуть заключалась в том, что в груди у меня уже шевельнулась не только вина, но и сила этого чужого тела, его привычка не останавливаться, его упрямая тень, его греховная инерция. Я чувствовал, как мерзость тела пытается взять верх, как будто чужая плоть хочет вернуть себе право на подлость. Я стиснул зубы до боли и с усилием взял над плотью контроль. Теперь в этом теле душа, познавшая искупление в последующих жизнях. Душа, которая прошла уроки и осознала важность любой жизни.
Арина смотрела на меня неотрывно. И тогда я сделал единственное, что мог. Я убрал от неё руки, отстранился и опустил голову.
- Прости, - проговорил хрипло.
Слова прозвучали глухо, почти неразборчиво. Арина вздрогнула. Её губы побелели. Она не ответила. Конечно, не ответила. Как можно отвечать тому, кто уже разрушил твою жизнь до основания? Как можно верить голосу из той же оболочки, что принесла боль?