- Кто-то видел? - спросил я, оглядываясь на озеро.
Он покачал головой.
- Да кто ж… Ночью было. Они там куралесили, музыка орала. А потом – визг, и всё. И… - он понизил голос. – Некоторые говорят, в воде девушку видели. Волосы длинные. Белая, словно смерть. За старика ничего не скажу. Знаю только, что любил он ночную рыбалку.
- Ещё что говорят? - спросил я.
Мужик замялся.
- А… вы не смейтесь, ладно? - он глянул по сторонам, будто озеро могло подслушать. – В лесу… зверьё стали находить. Не волки. Не лисы. А… такие… - он поискал слово и не нашёл. – Будто не звери. И у них… - он сглотнул. – У них грудь вскрыта. И… сердце… вынуто.
Вот оно. Я почувствовал, как пазл начал складываться.
- Где находили? - спросил я ровно.
Мужик махнул рукой в сторону дороги, где начинался лес.
- Там… за старой вышкой. В овраге. Мы думали, что это дело рук браконьеров. А потом… потом бабка Татьяна сказала: «Это не браконьеры. Это колдун». И мы… - он хмыкнул, но вышло это слишком нервно. – Мы ей не верим, конечно. Но… страшно, понимаете?
Понимаю.
- Ладно, - сказал я. – Иди домой. И пусть не шляются в лес по ночам.
- Да кто ж послушает… - он пожал плечами. – Молодёжь…
Он ушёл, постоянно оглядываясь. А я остался. Озеро глядело на меня с издёвкой, будто спрашивало, что я собираюсь делать. Точка вскрыта. Нечисть проснулась. Но мне думалось, что утопления и вырванные сердца никак между собой не связаны. Хотя в моей работе разное бывает, конечно.
Кто-то вырезает сердца навьим существам. Не просто убивает, а берёт орган силы. Это не злость. Так не поступают охотники. Так делают, когда плетут ритуал. Слишком большой ритуал, чтобы его не заметил Орден.
Достав телефон, набрал короткий номер.
- На месте, - сказал я, когда ответили. – Озеро активное. Барьер сорван. Есть смерть. Возможно, не одна. И… слухи подтверждаются: вырезают сердца.
- Подробности? – голос старшего как всегда был слишком безымоциональным.
- Пока только косвенные. Местные находят трупы «странных зверей» со вскрытой грудью. Надо проверять овраг. И да… вода здесь тоже хранит свои тайны. Похоже на старую печать, очень старую.
- Закрой точку, если можешь. Без фанатизма. Нам нужен живой свидетель.
Я посмотрел на озеро и подумал: свидетель – уже не живой. И если я ошибусь, завтра здесь обнаружат новый труп.
- Принял, - ответил, поморщившись, и сбросил вызов.
Полиция на берегу включила фонари, но их свет только резал ночь на куски, не делая её менее густой. Я ушёл дальше – в сторону камней, где вода была глубже и где, по моему ощущению, трещина в печати зияла шире.
Там из воды торчал плоский камень, а на нём едва заметно проступали ритуальные линии. И я понял, что кто-то его трогал: на камне обнаружились свежие царапины, будто по нему скребли ногтями или ножом.
Сняв перчатку, провёл пальцами по камню. Кожа на кончиках сразу онемела, будто я коснулся льда.
- Старьё, - прошептал я. – Да такое, что уже быльём поросло. Мне только этой дряни не хватало. Почему именно в мою смену? – коротко выругался, понимая, что ответа мне никто не даст.
Я достал из рюкзака мешочек и начертил на сухом берегу круг. Солью осыпал линию, разложил н четыре стороны света маленькие железные гвозди, вбил их в землю. Достал красную, заговорённую нить и завязал на запястье, чтобы она удержала, если нечисть вздумает потянуть меня в воду.
Далее поставил свечу на камень и осторожно зажёг, чтобы пламя не потухло от первого же дуновения. Язычок огня дрогнул и вытянулся вверх, будто пытался сбежать. Это всегда плохой знак: значит, рядом находится навье порождение.
- Закрываю, - сказал я вслух, потому что слово тоже является инструментом, если сказано правильно. – На железо и соль. На свет и кровь.
Достав нож, сделал маленький надрез на подушечке пальца и капнул несколько капель на камень. Он тут же отозвался холодом. Линии на нём, те самые старые руны, будто вздрогнули, и я вдруг почувствовал сопротивление: «Не закрывай. Я здесь. Я хочу жить».
Мавка.
Я знал, что она услышит, и потому говорил дальше спокойным, ровным голосом, которым успокаивают зверя перед тем, как набросить сеть:
- Ты спала долго, уходи в глубину, не губи людей. Не тебе решать, чью жизнь обрывать.
Вода у камня шевельнулась. Туман над гладью на секунду разошёлся, и я увидел белёсый, тонкий силуэт. Длинные, распущенные волосы лежали вокруг неё на поверхности воды, словно водоросли. Она не выходила на берег. Умно. Мавка улыбнулась, и от этой улыбки мне стало ясно: это не деревенская русалка, не озёрная шалость. Это – боль, которая не умерла. Боль, которая хочет отмщения.