— А разве оно выполняется? — неуверенно спросил Вейзель.
— В любой момент времени Создатель может проявить свою волю в самом отдалённом уголке Вселенной! — ответил старец Кулик и, словно иллюстрируя только что сказанное собой, резко повернувшись к Антону и Насте, произнёс: — Особенно если у слушателей, находящихся на нашем мероприятии, места номер 66 и номер 65!
Не сразу Антон и Настя поняли прямой взгляд профессора и не сразу сообразили о чём был его комментарий. Но по мере наступающего понимания от разгорающегося смущения у Антона и Насти стали явно перегревать те самые места, которыми они сидели в шестом ряду на тех самых креслах — номер 66 у Антона и номер 65 у Насти.
Студенты стеснительно поёрзали, не сознавая цель этих действий. Густо покраснели. А зрители мощно зааплодировали неожиданным счастливцам — как будто старец Кулик показал залу какой-то замысловатый и очень удивительный фокус.
— То, что разные философы называли Всемирным Разумом, Абсолютом, — вальяжно продолжил Вейзель, — это и есть та самая сверхмощная система. Именно она отождествляется у нас с потенциальными возможностями известного Всевышнего.
— Но в библии как-то всё по-другому написано…, - парировал старец Кулик.
— Сказанное мной не противоречит основным положениям библии, — оживился Вейзель. — Там, в частности, говорится, что Бог вездесущ. Он присутствует всегда и везде. Мы видим, что это так: Господь обладает неограниченными возможностями воздействия на всё, что происходит…
— Ну, всё, опять ударились в богословские споры с выносом мозга, — раздражённо шепнул Антон Насте. — Фигня какая-то, а не лекция. Так хорошо начали — о физике. А теперь какие-то сказки.
Настя в ответ улыбнулась. Ей было интересно и го, и другое. Но всё же она оставалась девушкой, для которой гораздо более важным был её потенциальный парень — Антон, а не муки науки и не лиги религии.
— Антон, — шепнула она в ответ. — Тебе не кажется всё это несколько странным?
— …Если всё совершается мгновенно. За ноль секунд, — громко произнёс старец Кулик, покрывая своим голосом перешёптывание студентов.
Он подошёл к краю сцены и пристально посмотрел на Антона и Настю. Так пристально, что им стало не по себе за только что проявленное столь явное неуважение к выступающему. Старец Кулик повернулся и подошёл к Вейзелю. Снова повернулся, теперь уже в сторону зрителей и резко произнёс:
— Тогда в виде кого в нашем обывательском понимании существует Бог?
Эта фраза была сказана таким мощным голосом, что звон от неё ещё долго гулял в тесном пространстве, оказавшись зажатым между параллельными стенами зала.
Под самое окончание эха какой-то писклявый женский голос, как это всегда в таких ситуациях случается, с какой-то невообразимой галёрки одиноко прорезал нарождавшуюся тишину:
— В школьные времена в учебниках по атеизму его изображали в виде старца, который стоит на облаке…
Все закивали, обнажая свою эрудированность в данном вопросе и выражая согласие по этой проблеме. А обладательница писклявого голоса, видимо, посчитав, что своим ответом попала в нужную точку, стала по очереди заносчиво улыбаться соседу слева и соседу справа.
В ответ эти соседи посмотрели на неё с таким обожанием, как будто из преданности обещали жениться.
И только Настю не покидало тревожное ощущение надвигающейся неизвестности…
Прототрансформация
То ли на студентов напала дрёма какая, то ли это старец Кулик напустил на них хмурь непонятную, Но только Антону и Насте отчётливо привиделся странный мираж.
Пустыня, раскалённая добела. Барханы, сложенные из золотого песка. Они медленно ползут, соревнуясь наперегонки с создающим их ветром. Запах сладкой падали, высохшей на бесконечно палящем солнце и так и не съеденной отсутствующими животными…
В дрожащем мареве так же медленно проявилась фигура невнятного человека, странным образом привязанного к кресту. Это распятие одиноко возвышалось на макушке остановившегося бархана, а рядом с ним с неба медленно стекали загадочные буквы и магические строки.
Некоторые из них были составлены из слипшегося песка, а некоторые — из жизненного духа, навсегда покидающего тлеющее тело распятого человека.
И очень печальный и, вместе с тем, глубокий дикарский восточный голос в монотонном распеве вслух озвучивал его предсмертные мысли: