Антон, ничего не понимая и думая, что он всё ещё находится во власти ЗН-анимации, стал внимательно рассматривать измученные лица незнакомых ему существ. И юноше причудилось, что эти образы стали оживать и прихорашиваться и как бы просыпаться погас долгого-долгого сна.
Антон с нескрываемым любопытством смотрел на обратный «дождь», которым часть осыпавшейся краски медленно возносилась вверх. Она самостоятельно уверенно отыскивала места своего изначального крепления и в виде пикселей обновлённого изображения восстанавливала его потерянное качество.
Антону показалось, что между ним и образами стало в прямом смысле перетекать время, потекло и пространство. Антон буквально видел этот прозрачный призрачный поток. Он был исполнен в виде тягучего свежевыгнанного мёда, в котором обильно блистали крохотными гранями кристаллы какого-то вещества.
— Целая вселенная за каждым мазком краски! — восхищался вслух работой древнего художника Антон.
Юноша уже начал понимать, что вокруг него образовалась прежняя реальность, и он оказался в этой церквушке в качестве специального туриста с прозаической целью посмотреть рисунки, мозаику, лепнину. Ну, что ж, это было интересно, и уверенная красота древних строений, безусловно, притягивала Антона. Он даже стал прислушиваться к отдалённому голосу экскурсовода…
И вдруг, в один момент, его позиция поменялась. Антон по-прежнему видел то же самое место, где он стоял всего мгновение назад. Вокруг по-прежнему были трескучие экскурсоводы, суетливые посетители, таинственные служители. Но сам Антон явно на всю эту картину взирал откуда-то со стороны потолка.
— Умер, — осенило Антона. — Вот только вчера показывали, как душа летает над телом. А сегодня — я сам полетел. Жаль… Где там моё тело?
Антон посмотрел вниз, но его тела не было.
— Тогда не понимаю, — удивился юноша. — Либо не умер, либо тело уже успели стащить.
Пока он непонимающе размышлял над сложившейся ситуацией и её непонятными особенностями, откуда-то из мрачной глубины средневековых строений вышел сверкающий радужной чешуёй дракон. Он спокойно приблизился к Антону и произнёс:
— Здравствуй, Антон! Меня зовут Азия. Или просто Ася. Я долго ждала тебя. Пойдём со мной, я покажу тебе мир.
Антон удивился, и удивился он не столько дракону вообще, сколько тому, что этот дракон был говорящим. Удивился, но пошёл с ним. Потому что понимал: ничего другого ему, в общем-то, не оставалось.
Антон и Ася зашли в какое-то строение, где заранее были установлены два прибора.
— Телескоп и микроскоп, — прокомментировал дракон, а затем предложил: — Антон, хочешь посмотреть, как живут люди на какой-нибудь планете?
— Хочу, — согласился юноша. — Куда смотреть?
— Можешь смотреть в микроскоп или в телескоп — неё равно. Картинка будет одна и та же.
— Это ещё почему? — удивился Антон. — Разве функции этих приборов не разные?
Потому что пространство размера имеет форму окружности. А наше восприятие размера выстраивается гиперболически. Что удалённое большое, что близкое малое — всё будет одного размера, — пояснила Ася.
— Понятно, — мрачновато ответил Антон, ничего не поняв; затем добавил: — По ходу нашего эксперимента нм мне будете объяснять? Мало ли что непонятное встретится.
— Объяснять? Непонятное? Ты даже предположить сейчас не можешь что тебя ожидает, — с какой-то странной улыбкой ответил дракон.
Антон
Жизнь Антона была принципиально сложной. Её даже проще стоило бы назвать не жизнью, а соперничеством. Соперничеством с обстоятельствами. Соперничеством с объектами любви. С болезнями, наконец, которых в детстве у него было столько, что хватило бы на десять обычных человек.
Как и во всех состязаниях, выигрывать удавалось не всегда. Поэтому и жизнь Антона превратилась в причудливую череду сменяющих друг друга взлётов и падений. Юноша давно уже понял это и превратил в своеобразный опыт. Антон осознал, что теперь всё своё мастерство он сможет проявить в том, что взлёты попытается сделать длительными и высокими, а падения безобидными и не очень глубокими. Этот опыт и остался в основе его весьма несбалансированной натуры.
Хотя, следует отметить, само поддержание баланса — это, конечно, хорошо, но Антон был не таков. Он всё время рвался на свободу — из этого своего замка сложившейся полустабильности. Забывая, что плата за обретённую свободу всегда и для всех одна и та же — одиночество.
Всякий раз, получив очередную порцию закономерных счетов, одинокий, но свободный, Антон приступал к новым поискам. Он, как робот с вставленной новой батарейкой, снова и снова искал чью-то дружбу или хотя бы хорошее расположение. Это происходило в новой версии, а в старой версии он же отказался от них вчера. Результат такого кругового движения был закономерным, и при очередной неудаче Антон замыкался в себе, вызывая у родственников соответствующую тревогу.