— То есть противоречие монадологии состоит и том, — сделал свой вывод Лейбниц, — что объекты, или как вы их называете, организмы, обязаны различаться"
— Именно так!
— И это при том, что это должно происходить без наличия у объектов-организмов структур или частей для несения таких свойств или различий? — спросил Лейбниц.
— Да! — согласился Вейзель. — И такое противоречие в Организмике отсутствует!
— Тогда наши выводы неверны, — разочарованно произнёс Лейбниц. — Неверен вывод о том, что сфера субстанциональных форм принципиально отличается от мира вещей. Монадология, как вы её назвали, неверна…
— Неверна…
— Получается, что, напротив, субстанциональные формы это и есть материя?
- Да.
— Но тогда справедливо обратное утверждение? — спросил Лейбниц. Он подумал несколько секунд и несколько даже торжественно произнёс: — И в этом единстве состоит сила бытия и его непрерывность!
— Отсюда следует и другое, — продолжил Вейзель.
Помимо сказанного, неверным оказывается и вывод о том, что соотношение двух миров есть лишь процедура их сопоставления и при этом материя не составляется из монад, а она результирует из них.
— Согласен, — ответил Лейбниц. — Поскольку уже первый принцип обязывает оба мира состоять из одних и тех же составных частей.
— И, конечно же, я отмечу, что действие малых восприятий гораздо более значительно, чем это дума- юг, — сказал Вейзель. — Именно они образуют те не поддающиеся определению вкусы. Те образы чувственных качеств, ясных в совокупности, но не отчётливых в своих частях. Те впечатления, которые производят на нас окружающие нас тела и которые заключают в себе бесконечность.
— Ту связь, в которой находится каждое существо со всей остальной Вселенной, — закончил за Вейзелем мысль Лейбниц. — Можно даже сказать, что в силу них малых восприятий настоящее чревато будущим и обременено прошедшим.
Здесь Готфрида снова зацепил профессиональным «крючок». Он обернулся к залу и спросил, понятно ли им, что значит только что достигнутый в споре консенсус?
— Что всё находится во взаимном согласии, Антон попытался сделать максимально глубокомысленный вывод.
— И что в ничтожнейшей из субстанций взор столе же проницательный, как взор божества, мог бы про честь всю историю Вселенной, — прозвучал ещё одни ответ другого студента.
Это была Нона. Она снова в самый неподходящий для него, но исключительно удобный для неё момент укатала Антона, своим красноречием буквально размазав его по той самой тротуарной плитке, с которой юноша так не хотел родниться…
Но Лейбниц, не знавший этого противостояния и даже не обративший на него никакого внимания, в который раз оказался приятно удивлён интеллектом со бравшихся учёных, которых его оппонент почему-то называл студентами.
— Мы со студентами хотели бы поблагодарить вас уважаемый профессор Лейбниц, и отдать должное монадологии. Ведь часть так называемых характеристик монад работает в Организмике, — произнёс Вейзель.
И сами рассуждения об устройстве мира монад, i именно то, что «материя» результирует из монад, воз можно, послужили одним из главных толчков К возникновению Организмики.
Лейбниц польщено улыбнулся.
А Вейзель взял высохшую тряпку и резким движением стёр написанное с доски. Словно отстреливающийся чернилами от своих преследователей осьминог, тряпка выпустила большое пушистое белое облако.
А когда оно немного рассеялось, не стало ни доски, ни Лейбница…
Дорога согласия
Всё ещё не осевшее облачко белой меловой пыли и не стремилось упасть на пол. Оно медленно циркулировало, словно чего-то ожидая.
На центр сцены вышел старец Кулик и хлопнул в ладоши. Облако меловой пыли медленно стало перемещаться в пространстве и в конце концов сложило нечто такое, что напоминало некое воздушное полотно или какую-то невесомую дорогу. Допустим, для эльфов…
— Следствие 2.19 постулатов Организмики гласит: «Бог — коллективная матрица полной совокупности организмов всех уровней», — самым торжественным голосом, каким только было для него возможно, произнёс старец Кулик. — Мы подходим к рассуждениям о боге! Не с позиции самого Бога, а с позиции науки, включающей в себя и религию.
— Но сначала мы бы хотели сделать несколько важных замечаний, — продолжил Вейзель. — Первое замечание — о религиозной подчинённости. Оно состоит в том, что никакая религия не может даже рассматривать вопрос о разрешении или запрещении мыслительного процесса в отношении Бога.