Константина сделала минутную паузу и, убедившись в достигнутом эффекте, подняла всех на молитву. Помолившись, все разошлись, и Таня осталась одна посреди столов, заставленных грязной посудой. Она пребывала в тягостном настроении. То, о чём говорила игуменья, возможно, и было правдой, но это не так. Да, мир грешен, но он и мучается от этого. К тому же там столь замечательных и удивительных людей, которые по сравнения с этими псевдомонахинями, едва ли не идеалы. В конце концов, мы сами пришли из мира. Зачем же тогда объявлять его чуть ли не царством нечистого.
Таня вспомнила слова батюшки о том, что она вернётся в мир, и ей стало тоскливо. Слова Константины о последних днях мира произвели впечатление: страх за предстоящую участь пронзил сердце. Стало страшно. По-настоящему страшно от ощущения, что скоро всему придёт конец и будет жестокий Суд. «Что же будет со мной?» Безмолвный вопрос повис в воздухе. Таня решила пока не думать об этом, а просто, укладываясь спать, вспомнить весь день, покаяться, а завтра прожить день так, чтобы не в чем было себя упрекнуть. Но всё же, отчего-то панический страх, изгнанный из сознания, повергал в ужас изнутри. «Не думать!!! И зачем эта Константина так запугивает нас? - вдруг пронеслось в голове.- Точно она запугивает, чтобы легче нами манипулировать! Конечно, как я сразу не догадалась! И вся эта чепуха по поводу грешного мира. Уж где-где, а здесь грех пустил такие корни, что мир по сравнению с этим вертепом покажется святой обителью! А всё-таки страшно, если это правда…»
Влетевшая Епифания остановила духовные терзания. Вопросы исчезли сами собой посреди такой груды работы. Таня с радостью взялась за работу. Труд – вот истинный целитель от всех болезней и глупостей. Таня была убеждена, что в современном мире от того и столько грехов, что есть так много времени для грехов. Машины позволили нам грешить, делая за нас всю работу.
Приближавшийся праздник особенно чувствовался в усиленной работе трапезной: шумела посуда, стояла сутолока, непрекращающиеся споры, ожесточённая ругань. Таня работала по восемнадцать часов в день, без выходных: накрывала, убирала, мыла посуду, трапезную, помогла готовить. В своём смиренном подвиге она вспоминала слова-упреки в адрес мира. Но даже там есть нормы рабочего дня и выходные. Здесь, судя по всему, забыли не столько заповеди Божии, сколько совесть совершенно потеряли. Ей было обидно не за себя, но за остальных.
Как-то Пелагея не выдержала и безудержно зарыдала посреди трапезной со словами: «Я больше этого не выдержу! Не могу! Господи, помоги! У меня больше нет сил!» Она сидела, заливаясь слезами, упрекая себя за малодушие и физическую слабость. Таня, стоя в стороне, едва сдерживала гнев. «Кому нужен этот праздник, если нервы не выдерживают такого напряжения? Разве для этого отцы устраивали церковные праздники, да и праздники ли это? Ведь это день воспоминания важного события, а здесь празднование как будто Новый год настаёт, оливье только не хватает!»
Однако и сама Таня спустя несколько дней уже не понимала, что происходит. Как заведённая автоматически исполняла послушание, не имея сил подумать и времени, чтобы поговорить со Стефанией. Вдобавок ко всему, её поставили ночью читать Псалтырь, хотя игуменья запретила трогать трапезников, как несущих самое тяжёлое послушание. Чьё это было распоряжение? Знала ли об этом Игнатия? Думать было некогда! Достаточно было имени в списках, значит, надо читать. Таня добредала до кровати в двенадцать ночи, с двух до четырёх читала Псалтырь в храме. В шесть вставала на правило и вновь целый день на ногах в бесконечной беготне из трапезы в погреб, из погреба на кухню, на склад, на молочку. Уткнувшись в подушку, она со слезами засыпала, чувствуя брошенность и свою ненужность, с безответным вопросом: зачем всё это нужно? Однако мигом засыпала, не успев найти ответа. В какой-то момент организм сломался.