Будь всем также тяжело, как Стеше, Таня могла бы понять. Монастырское служение - тяжкое поприще, где приходится бороться не только с желанием всё бросить и вернуться домой, но нужно постоянно преодолевать и собственную физическую немощь, и слабость ближнего. Тяжёлая ноша, но плоды стоят того! В конце концов, все знают, куда пришли и к чему стремятся. Но если бы всё было именно так! Увы! Действительность, как всегда, уныла и прагматична. Трудятся за всех послушницы, паломники да несколько неугодных инокинь и монахинь. Для остальных выслужившихся - иные условия стяжания благодати. Или, наверное, благодать им уже не нужна. Они непреложно уверены, что пребывание в монастыре уже обеспечило им райскую жизнь. Хотя, возможно, они вообще ни о чём не думают! Жизнь проходит сама по себе, помимо их сознания. Тогда где место подвигу, рвению? Как туманна и непонятна эта жизнь и эти люди! А казалось, что одни заповеди для всех объединят нас в монастыре, а на самом деле божьи заповеди только разделяют! Но ничего, я сейчас всё расскажу! Посмотрим, что она скажет…
Таня подошла к кабинету, который был открыт. Видно, Константина только что вошла. Игуменья сидела за столом, пересматривая какие-то бумаги-счета.
- Мне нужно с вами поговорить! – твёрдо сказала Таня.
- Может, сначала благословишься? – снимая очки, проговорила Константина. Но Таня не желала формальностей. Молча посмотрев на Константину, сказала:
- Бог вас благословит, - и тут же стала говорить о Стефании: - Вы знаете, что матушка Светлана работает одна на коровнике и в курятнике. Знаете, как она устаёт? – Таня по мере разговора говорила всё громче.
- И что? – спокойно ответила Константина, сидя в мягком кресле и пристально смотря, как ей казалось, на дерзкую послушницу.
- Она настолько замучена работой, что стонет по ночам. И вы не можете найти ей хотя бы одного помощника! – крикнула Таня, смотря в равнодушные глаза игуменьи.
- Ты хочешь ей помочь? – холодным голосом спросила Константина.
- Я никогда не боялась работы, но сейчас я не смогу действительно помочь. Почему не дать ей здорового человека? Неужели в монастыре нет людей?
- Когда я посчитаю это нужным, я дам ей помощника.
- За что вы её так ненавидите? – срываясь, хриплым голосом произнесла Таня. - Вы поставлены, чтобы учить других христианской любви, а сами ненавидите всех!
- Как ты смеешь говорить мне такое! – крикнула в ответ Константина, бледная от ярости.
- Я говорю лишь Правду!
- Кому она нужна, твоя Правда? Как я сказала, так и будет! И не тебе мне указывать!
- Если вам никто не говорит вам Правды, значит, я буду её говорить вам. Ваш поступок не просто не христианский, а бесчеловечный! Вы бы лучше заставляли на правило подниматься! Это наша прямая обязанность - молиться за других, а большинство спят! Как читать Псалтырь, так ругань на весь монастырь. Никто не хочет ночью вставать! Вот кого надо заставлять исполнять свои прямые обязанности! А у вас получается: одни ленятся даже молиться, а другие пашут за троих спящих! И это вы считаете нормальным? Как вы можете, зная, как ей тяжело, не помочь? Какая вы игуменья, какая вы наставница? – прокричала последнее Таня, со всей силой ударив по столу рукой, заключая свои отчаянные сомнения.
Стол треснул, но в ту же секунду Таня, вскрикнув, схватилась за больную руку от дикой боли. Присев на колено, закрыла лицо, по которому ручьём текли слёзы от боли. Рука осталась неподвижно висеть. В голове не было ни единой мысли, кроме адской боли.
Все, кто был в корпусе, сбежались к кабинету. Константина кивнула головой Пантелеимоне, чтобы помогла. Пантелеимона подошла к Тане, опустилась на колени, пытаясь посмотреть, что с рукой. Таня, почувствовав прикосновение, подняла глаза и чрез радугу слёз узнала врача. Оттолкнув её левой рукой, Таня встала и ни на кого не смотря, вышла из кабинета. Пантелеимона осталась сидеть перед лужей крови. Таня, не думая, машинально пошла в келью. Наконец одна! Таня легла на кровать и тут же уснула.
Проснувшись ночью, Таня подошла к окну. Рука не болела, хотя и безжизненно висела, но это не беспокоило Таню. То, что она не смогла помочь Стефании - вот боль! То, что Константина так поступает - вот боль! Таня взяла стул и села возле окна, всматриваясь в ночное небо, пытаясь там найти успокоение. Ночная тьма обволокла неподвижно сидевшую Таню. Ночь - время богословия. Безмятежно мерцающее небо успокаивало величественным умиротворением, как бы показывая, что в бесконечности вся эта жизнь с её попытками что-либо сделать ничего не значат. Всё будет так, как есть вне зависимости от твоего выбора, а будет лишь вечное безграничное мерцание далёких звёзд, так же, как и сейчас мерцающих над чьей-то могилой…