Все встали и произнесли благодарственную молитву после трапезы. Таня автоматически повторяла молитву, думая о словах, Константины.
Игнатия еще утром сказала, чтобы Таня сегодня отдыхала. Поэтому после трапезы Таня отправилась на облюбованный склон, где можно было спокойно всё обдумать. Слова Константины смутили Таню. Она не ждала одобрения её поступка и уж тем более восхищения. Но и осуждение было тяжело услышать. Формально Константина была права. Наверное, подождать, пока все сбегутся, было бы правильно и, главное, безопаснее. Но что бы она делала дальше? Ждала воров с набитыми карманами ведь выход из храма один? Или взяла бы их в заложники? Таня усмехнулась при этой мысли. «В этом вся игуменья, - думала Таня.- Она решает только насущную проблему и никогда не думает о последствиях своих действий. Не думает о том, что не встань она преградой на пути этих разбойников, последствия могли быть гораздо тяжелее, чем разбитая голова».
- Что не согласна с матушкой Константиной? – вдруг за спиной раздался чей-то голос. Таня обернулась и увидела Игнатию.
- Да, есть о чём подумать, - ответила Таня, смотря, как Игнатия присаживается рядом. Явно ей хотелось что-то сказать.
Таня не очень доверяла Игнатии, ведь она благочинная, а значит, заодно с Константиной. Тем не менее, Игнатия вызывала постоянное восхищение Тани. Она была совсем другой. Болезненный вид, усиленный неестественной худощавостью, придавал особое смирение её поведению. Казалось, именно так и выглядели святые внешне. Тане не удавалось скрывать своего восторга благочинной. Но стоило начать разговаривать с Игнатией, эйфория сразу улетучивалась. И святая оборачивалась обычной девушкой, мучимой неразрешимыми противоречиями. Однако это не мешало Тане вновь и вновь восхищаться Игнатией. Её спокойствие, смирение, задумчивость притягивали Таню к благочинной, несмотря на разногласия. Таня же была слишком импульсивна, всегда в движении, мысли обычно устало добегали, когда действо уже было сделано. Кардинальное противопоставление двух натур влекло их друг другу с необъяснимой силой. Наверное, не будь Игнатия благочинной, они могли бы быть друзьями, но Игнатия в лагере Константины и дружбы быть просто не могло быть. Но её мнение было важно для Тани.
- А о чём тут думать? Правильно сделала и всё!
Таня удивлённо посмотрела на Игнатию и спросила:
- Ты не боишься своих слов?
- А разве тебе нельзя доверять? – вопросом на вопрос ответила Игнатия. - Ты думаешь, если я благочинная, то во всем согласна с игуменьей. Это не так. Вскоре ты поймёшь, что монастырь - это очень сложный организм. Живой и наполненный такими страстями, какими, возможно ни один грешник.
- Хорошо сказано! Но ведь любой организм нужно оздоравливать, а не потакать слабостям.
- Этим и занимается игуменья!
Таня улыбнулась:
- Ты этому веришь?
- Во всяком случае, она старается.
- Ну, это уже ближе к Истине. Однако, почему ты не согласна с матушкой?
- Мне кажется, героизм начинается с малого. Настоящий подвиг случается тогда, когда человек до этого много доброго совершил, - задумчиво произнесла Игнатия.
- Может быть. Но мне кажется, в жизни нужно меньше думать. Больше чувствовать и делать! Порой люди слишком много думают. Возможно, поэтому ныне у нас так мало святых?!
- Да, я заметила. Думать ты предпочитаешь позже. Отсюда все твои неприятности, - с улыбкой заметила благочинная.
- Кто знает? Может быть, так называемые неприятности указывают на правильный путь? – сказала Таня, оглядываясь на приближающуюся монахиню.
Пришедшая Максима сказал, что матушка Константина зовет Игнатию к приехавшим гостям. Игнатия посмотрела на Таню: ей явно хотелось ещё посидеть в тишине и поговорить. Но послушание превыше всего. Она быстро встала и удалилась вслед за Максимой. Таня долго еще сидела на холме, взирая на шумящий осенний лес, напоминающий затихающие человеческие страсти, отступающие перед холодной зимой. Зима сковывает холодные сердца. Возможно, зимой в монастыре будет спокойнее, чем осенью?! Ну что ж, осталось немного подождать…
V
Вскоре в монастыре появилась сирота - девочка лет десяти с красивым именем Любовь. Люба была дикая и отвергала любые знаки внимания, которые сёстры оказывали ей, от души жалея сиротку. Странным образом игуменья Константина, как оказалось, весёлый, добрый и страстный человек, вслед за сёстрами, жалея ребёнка, приблизила её к себе. Люба стала ходить по монастырю в дорогой обуви, подаренной матушкой. Ей сшили красивые, хотя и скромные платья из дорогой ткани. Кушала она только в кельи у игуменьи. Сочувствуя сиротке, ей позволялось делать всё, что было запрещено остальным монастырским детям. Незаметно для неё самой, и не желая того, Люба стала любимицей игуменьи Константины.