Но недаром говорят французы: «Calomniez, calomniez tougours, quelque chose en restera»
(клевещите, клевещите побольше, какой-то след останется).
Теккерей в романе «Виргинцы» пишет: «Разве стоило бы жить, если бы каждому
человеку приходилось опровергать распространяемые на его счет клеветы?» .
Между прочим, через год эта Мишурина в период моей работы в Педвузе имени Герцена
приходила просить моей помощи. Она хотела учиться в институте, ее документы были
потеряны. Мне всегда казалось, что ее умственные способности были не в полном
порядке. Глаза ее смотрели в разные стороны, лицо было перекошено.
Возможно, что ее доносы были использованы Гродницким в нужную минуту. План
удаления меня из комиссии ему удалось выполнить, поскольку на мое место он предложил
свою приятельницу, старую коммунистку, хорошего работника. Она вполне заменила меня
в хорошо налаженной работе. Пришлось на собственном опыте убедиться в том, как
ошибочна наша вера в свою незаменимость, и как легко жизнь шутя разрушает эту веру.
Но все это ненадолго. Не прошло и года, как должен был уйти и сам Гродницкий, а с ним и
вся наша комиссия. Работа была децентрализована и перешла в районы.
Что касается моей личной жизни за этот период, то первые два-три года я была так вся
отдана работе и наполнена ею, что, казалось, с этой стороной жизни покончено навеки. Но
на деле мне суждено было заплатить за несколько коротких моментов, правда, очень
большой и яркой радости, тремя годами страданий. Человек, так скупо отмеривший мне
радость и так щедро страдания, появился на моем горизонте в 1921 году. Все мое
существо инстинктивно отталкивало мысль о возможном сближении уже при появлении
первых симптомов опасности. Общая работа делала наши встречи неизбежными. Я
леденела и вся внутренне сжималась, когда он входил в комнату. Нам предстояла общая
командировка, я добилась того, что он не поехал. Время шло, он вместе с другими
сослуживцами стал бывать у нас. Николай Арнольдович, следя за мной любящим оком
друга, тоже как будто разделял мою тревогу. «Женечка, – как-то сказал он мне, – только не
этот, только не этот». Но разве можно бороться с неизбежным? За три года нашей близости
я во многом разобралась, я поняла, что в союзе мужчины и женщины терпимы и хорошо
исправляются такие недостатки, как несходство характеров, резкость и грубость в порыве
раздражения... При большой взаимной любви первое стирается, второе прощается, и
последующая реакция часто еще обостряет любовь. Но вот на моем опыте я убедилась, что катастрофичен союз, в котором одна сторона своим поведением и суждениями
смертельно оскорбляет другую, не понимая, в чем дело. Часто задается вопрос: «Да что же
тут оскорбительного? Неужели я не имею права так говорить и так поступать?». Тут
пропасть, и подать руки через нее невозможно. Все это не мешает человеку быть умным, образованным, просто даже эрудитом и культурным с общепринятой точки зрения. И
душевно люди эти совсем не плохие, но какое у них мещанское представление о мужской
порядочности и благородстве. Причина кроется, по всей вероятности, во взгляде на
женщину, которую даже при большом чувстве считают низшим существом. Никогда не
забуду моментов пережитых унижений! Мы идем по улице с низким тротуаром, нас
догоняет знакомый моего спутника, они здороваются. Меня не знакомят. Мы продолжаем
идти втроем. Они идут беседуя и занимая весь тротуар. С трудом поспевая за их крупным
шагом, я, как собачка, бегу рядом по камням.
59
Однажды мы слушали в филармонии симфонию Бетховена. Мой компаньон обладал
необычайной музыкальностью. Он и сам хорошо играл на рояле, и умел наслаждаться
серьезной музыкой. В начале жизни я очень любила легкую музыку и только путем
усиленной работы над своим музыкальным образованием развила в себе способность
воспринимать и в радостном забвении сливаться с чудесными звуками творений Бетховена
и Чайковского. Я отнюдь не преуменьшаю сделанного мною преступления в тот роковой
вечер. Экспансивность была моим недостатком и всю жизнь вредила мне. Имея рядом
такого музыкального соседа, я осмелилась шепотом спросить у него: «Это лейтмотив
симфонии?» Он сердито шикнул на меня, я поняла свою бестактность и почувствовала, что, наверное, никогда больше в жизни не повторю своей ошибки. Но наказание, мною
понесенное, превысило все, что я могла ожидать и, в сущности, было началом конца
наших отношений. Дня через два-три мне позвонили и сказали буквально следующее: «У
меня есть два билета в Филармонию на сегодня, но я хочу, чтобы со мной пошла которая-
нибудь из ваших дочерей. Если они не могут, то пойдете вы – последняя». Комментарии
излишни.
Нужно ли говорить, как часто бывали случаи, вызывающие унизительное чувство
ревности. И как в глухую стену упирались мои попытки доказать невозможность таких
отношений. Даже самые бескорыстные женщины, к которым я себя причисляла, любят и
ценят, когда близкий человек, оказывая им знаки внимания, выделяет их из ряда других.
Тут не должно быть уравниловки, любимая всегда должна быть отмечена. Меня очень
мало баловали, да и при моей любви давать как-то само собой выходило, что я всегда
дарила больше, чем дарили мне.
Но как-то раз в сочельник я получила корзинку цикламенов. Все редкое особенно ценится.
Я была довольна. На другой день моя сослуживица, прежняя любовь моего друга, с
восторгом сообщила мне: «Представьте, вчера мне принесли от Х корзинку цикламенов.
Он знает, что это мои любимые цветы и где-то их разыскал». А вечером того же дня мой
друг сообщил мне: «Вчера закупил сразу три корзинки цикламенов». Я поняла, что третья
была отправлена новой женщине, на которой он женился после того, как я оставила его.
Цикламены прибавили горечи к моей и без того нерадостной любви. И все чаще и чаще
меня тяготила мысль, не лучше ли остаться одной, чем иметь около себя человека,
заставляющего постоянно чувствовать себя униженной и оскорбленной. Такие мысли
мелькали, помогая созревать решению.
Я очень любила вечера, когда мы вместе с моим другом возвращались обычно пешком
после заседаний Губграмчека. Жили мы раздельно, и нам так мало приходилось бывать
вместе, а я при моей общительности так любила делиться с ним своими мыслями и
впечатлениями. Но случалось так, что после заседания мы выходили целой компанией, и
вот тогда мой друг неизменно покидал меня и шел в паре с нашей молодой и красивой
сослуживицей, его неизменной спутницей в таких случаях. А если мы садились в трамвай, мой друг всегда садился рядом с ней, а я – где-нибудь в сторонке. Я знала, что их
отношения не имеют ничего романтического, меня поражал такой modus vivendi. Не было
ни разу, чтобы при таких обстоятельствах меня не кольнуло горькое чувство одиночества.
Культурная женщина может получить большое удовольствие, путешествуя одна, скажем, по Волге, если она свободна от любви. В противном случае создается тоскливое
настроение, и одиночество делается тягостным, особенно когда знаешь, что любимый
человек мог бы быть с тобою. Мы с моим другом проектировали совместную поездку по
Волге и месячное пребывание на Кавказе. Перед самым отъездом мой спутник взял какую-
то необязательную командировку в среднюю полосу Союза. С тоской в душе созерцала я
красивые берега Поволжья, все время думая, насколько мне было бы приятнее провести
отпуск с детьми на даче. А потом, когда я освободилась от чувства, мешавшего мне жить, какой радостный отклик в моей душе находило все прекрасное!
Но вот настал момент перехода количества в качество. Процесс этот проходил во мне
очень медленно, но зато совершенно категорично и безвозвратно. Я всю жизнь ненавидела