В 1938 году до жильцов дома дошли слухи, что церковь собираются ломать и на ее месте
строить пятиэтажное здание гостиницы. Тогда уж к нам не попадет ни единого солнечного
луча. Эта перспектива нас не устраивала, но не стоило огорчаться, пока все было в области
слухов.
Но вот в июне 1941 года, почти накануне объявления войны, жильцы нашего дома, окна
которых выходили на церковь, получили предписание такого-то числа от 12 до 2 часов
ночи покинуть свои помещения ввиду намеченного на это время взрыва церкви. Когда я, согласно приказу, в ту памятную ночь вышла на двор, там кучка людей обсуждала вопрос, как лучше в данном случае – открыть окна или оставить их закрытыми. Первое
разрешение вопроса казалось мне правильнее. Я вернулась домой и открыла окно, затем
вынесла стул в переднюю и уселась, спокойно ожидая событий. Около 2 часов ночи
произошел взрыв. Создалось такое впечатление, будто наш громадный дом подпрыгнул.
Боже, в каком виде я застала комнаты! Пыль стояла столбом, трудно было что-нибудь
разглядеть. Но скоро пыль осела, и часа два пришлось приводить комнату в такое
состояние, чтобы можно было лечь спать. Перед окном оказалась разваленная громада
церкви. Это место было приведено в порядок только в 1945 году, когда силами трудящихся
здесь был разбит сквер с клумбами и дорожками, с зелеными лужайками. Трудно
переоценить, насколько выиграла теперь моя насквозь солнечная комната с видом на сквер
и на Невский.
Черкасовы с няней с конца 1931 года до 1934 года трижды обменивали комнату, переехав
сначала на Петроградскую сторону, затем на Морскую, потом на Басков пер., пока не
получили прекрасную квартиру в правительственном доме на Кировском пр., 26/28. Все
эти годы они жили, нуждаясь в самом необходимом. Особенно плохо жилось им на
Морской, там у них бывали совсем плохие дни. Иногда придешь к ним, а няня шепчет:
«Евгения Алексеевна, нет ли у Вас немного денег, сегодня мы без обеда». Из своего тоже
тощего кошелька я доставала несколько рублей, и няня шла купить что-нибудь поесть для
своих хозяев...
Как-то супруги Черкасовы и я пошли в кино «Баррикада» против их дома. Перед сеансом
администрация предложила премировать билетами в свой театр того из зрителей, кто
назовет правильно больше фамилий постановщиков фильмов, шедших за последние годы.
Мой зять безошибочно назвал всех постановщиков, и ему были вручены в порядке премии
два билета в кинотеатр на следующий новый фильм. Он уже снимался в нескольких
картинах, но был еще мало известен как киноактер.
Помнится, популярность его началась с роли Паганеля в фильме «Дети капитана Гранта»
Вспоминается и газетная статья Льва Кассиля, в которой он звал всех идти смотреть
Черкасова в этом фильме и слушать его песенку «Капитан, капитан, улыбнитесь...».
Популярность Черкасова вспыхнула сразу после появления этого фильма на экране. Об
этом можно судить по такому факту: еще не успел фильм сойти с экрана, и песенка
широко разошлась по Союзу, когда Николай Константинович с Ниной однажды
отправились на каток. С первого момента их появления громкоговоритель возвестил: «У
нас на катке находится Черкасов. Сейчас будет исполнена его песенка "Капитан, капитан...
"». Это произвело сенсацию, Николай Константинович был немедленно окружен толпой
катающихся. Пришлось уйти с катка, не покатавшись.
В квартире на Басковом, когда уже загоралась заря его мировой славы,
Николай Константинович как-то пожаловался мне: «Если бы Вы знали, какое у меня
последнее время скверное настроение – вот здесь (он дотронулся до того места, где у нас
находится солнечной сплетение нервов) – такое гнетущее состояние, как будто
предчувствие какого-то несчастья». С тех пор, когда у меня случаются такие
неврастенические подавленные состояния, я уже на примере Николая Константиновича
знаю, как мало они связаны с жизнью, и как мало можно верить предчувствиям.
Три месяца прошло со смерти Наташи, когда на еще незажившую рану болезненно легло
новое потрясение – ликвидация нашего семейного гнезда. Укладывая и упаковывая вещи, мы с Николаем Арнольдовичем признались друг другу, насколько тяжел для нас
переживаемый момент. Правда, пока Николай Арнольдович не привел в полный порядок
мою комнату и не вбил последнего гвоздика, он все свободное время проводил со мной. Да
и потом он был частым-частым моим гостем, благо мы жили на одной улице. Но все-таки
какая-то часть жизни ушла безвозвратно, и мы это сознавали.
Весь последующий год прошел у меня под знаком подавленного апатичного настроения.
При переезде из большой квартиры в маленькую комнату я продала за бесценок много
книг и по рассеянности оставила в квартире мои драгоценные тетради по искусству и
другим вопросам и письма к отцу покойной матери. И когда через несколько месяцев я это
обнаружила и пошла забрать их, то нашла шкаф, в котором они хранились, заполненным
другими вещами.
Если живущий в комнате видоизменяет ее, придавая ей индивидуальность, то, по моему
мнению, и комната, со своей стороны, своим видом, а, возможно, и какими-то
укоренившимися флюидами прежних хозяев влияет на нового жильца. Комнатка моя
оказалась удивительно уютной, особенно когда я отремонтировала ее, и флюиды,
сохранившиеся от добрейшей старушки, бабушки Николая Константиновича, имели на
меня умиротворяющее влияние. Но только через два-три года я привыкла и оценила покой
и то одиночество, в котором, по мнению Герцена, так нуждается в старости человек.
67
Не помню точно, в 1932 или 1933 году в Ленинграде открылся ТОРГСИН (торговля с
иностранцами) , где принимали от населения золотые и серебряные вещи, обменивая их
на боны. На эти боны в магазине можно было все приобретать. У меня сохранилось
несколько серебряных столовых ложек, это дало мне возможность устраивать вкусные, сытные угощения для моих детей – Оли и Нины с мужьями. Для меня это было большое
наслаждение накормить их любимыми кушаньями, что называется, «до отвала».
Николай Константинович особенно ценил эти чаепития, потому что они происходили в
комнате, где он родился. Шутя, он тогда говорил: «Если мы даже разведемся с Ниной, то
все равно я буду ходить к Евгении Алексеевне пить чай».
Прошло два года, и я смогла оказать им через тот же ТОРГСИН гораздо более
существенную помощь.
Через два года после смерти Наташи, когда горе немного притупилось, я принялась за
изучение итальянского языка. Этот язык был в моем жизненном плане, его знала моя
покойная мать. Благодаря близкому родству с французским он оказался для меня настолько
легким, что десяти урокой было достаточно, чтобы овладеть им, разумеется, только
теоретически. Очень скоро я свободно, без словаря, читала итальянскую художественную
литературу. Таким образом, я стала аннотировать иностранные журналы с четырех языков.
В начале 1933 года я поступила на должность секретаря Рабфака Второго Медицинского
института. Меня соблазнила, главным образом, территориальная близость учреждения.
Надо было только перейти дорогу. Пугал низкий уровень образования учащихся. Сумею
ли я подойти к ним? Я всегда могла работать плодотворно только в атмосфере дружеского
отношения окружающих.
Мои опасения оказались напрасными. Год, проведенный в стенах Рабфака, оставил у меня
самое светлое воспоминание. Удалось мне второй раз в жизни создать какую-то новую
работу на пустом месте. Я изобрела особую систему учета учебной жизни студента
Рабфака с момента подачи им прошения о приеме.
Директор Рабфака, очень хороший человек и работник тов. Цинберг, с гордостью