рассказывал представителям других Рабфаков, как образцово поставлено это дело.
Тотчас же, как я приступила и работе, мне пришлось составлять годовой отчет по Рабфаку.
Я составила его согласно законам логики, но, увы, Москва вернула его обратно. Я очень
огорчилась, но тов. Цинберг, как всегда спокойный, сказал мне: «Ничего страшного, не
волнуйтесь, давайте переделаем».
Через год второй годовой отчет, который я составила, перед моим уходом, был премирован
Москвой денежной наградой. Премировал мою работу на Рабфаке и сам тов. Цинберг.
Но главное в моей работе на Рабфаке, о чем я вспоминаю с большой теплотой, это
настоящая сердечная дружба со студентами. Почему-то интуитивно я с первого момента
стала говорить «ты» этим взрослым парням и девушкам. Им нравилась моя наружностъ –
«Вы такая чистенькая, аккуратненькая, мы все хотим быть похожими на вас».
Летом, после выпускных экзаменов студентки, мои друзья, пришли ко мне с детски-
наивным предложением – хлопотать, чтобы я перешла с ними секретарем в Медицинский
институт. «Мы не хотим расставаться с вами». Я разъяснила девочкам нежизненность их
предложения, но была очень расстрогана.
Вспоминается трагический случай с одним из студентов Рабфака. Среди слушателей было
много нацменов. Один из них часто приходил ко мне и жаловался, что у него нет обуви, он
ходит в каких-то опорках. Так он был трогателен со своими жалобами, совсем, как
больной ребенок, мне так хотелось помочь ему.
Велика была моя радость, когда я узнала, что Рабфак получил для раздачи студентам пять
пар ботинок. Дошло это известие и до моего протеже. Он пришел ко мне сияющий и
просил похлопотать за него. Я отправилась к Цинбергу, уверенная, что мне удастся мое
правое дело. Но разочарование было полное! Цинберг получил инструкцию о выдаче
ботинок только отличникам учебы. Как я ни убеждала его пожалеть молодого человека, он
был неумолим. Пришлось возвратиться с печальной вестью и сообщить о бесплодности
своих хлопот.
Ничего не сказав, мой нацмен круто повернулся и ушел, очевидно, решив привести в
исполнение уже принятое решение. Его больше не видели ни на Рабфаке, ни в общежитии.
Бедный мальчик кончил жизнь самоубийством.
Комиссия, прибывшая на Рабфак для выяснения причины его самоубийства, установила, что у молодого человека был неудачный роман, а неполучение ботинок послужило лишь
последней каплей, переполнившей чашу.
Моя секретарская работа на Рабфаке была этапом на перепутье. Проработав ровно год, я
после небольшого перерыва поступила на должность библиографа в Институт
телевидения.
В 1934 году актеры театра Комедии (Грановской) предъявили иск Германо-Американскому
пароходству о покрытии убытков при потере их имущества во время аварии. Совершенно
для меня неожиданно адвокат Петров, который вел дела всех актеров, присоединил к ним
особое ходатайство о выплате мне пенсии. Сам адвокат сначала говорил мне: «Давайте
попробуем, но шансов на успех почти никаких». А в декабре 1934 года мне было
объявлено, что пароходство, удовлетворив полностью иск актеров, дает и мне
единовременное пособие взамен пенсии.
Нужно сказать, что за двадцать лет состояния в родстве с моим зятем Черкасовым не было
для меня ни одной благоприятной возможности, которая обошлась бы без деятельной его
помощи. Все эти годы он был моим добрым гением. В момент аварии Николай
Константинович был председателем месткома театра, и это обстоятельство плюс его
энергия дали благоприятный результат. Я вдруг разбогатела. Все мое богатство я получила
в бонах ТОРГСИНа. Половину полученного я отдала Николаю Арнольдовичу и двум
дочерям. Из оставленной половины я делала подарки людям, мне милым, и тем, кому я в
жизни была чем-нибудь обязана. В этот недолгий период моего богатства возможность
радовать направо и налево, принося людям радость, я вспоминаю, как наиболее яркий
момент. Я и мои дочери оделись и обставились. Среди красивых вещей жизнь стала
приятнее. Особенно расцвела моя комната, когда я выкрасила ее голубой масляной
краской, и в ней появилось несколько предметов красного дерева. Мне было тогда 58 лет, я
решила на полгода оставить работу. А летом я позволила себе роскошь съездить на месяц
в Сочи с полным комфортом. На вокзале перед отъездом мой зять Николай
Константинович познакомил меня с кинорежиссером Петровым, постановщиком «Грозы», оказавшимся моим соседом по вагону, и просил его оказать мне содействие в случае
дорожных недоразумений. Но я ехала одна в четырехместном купе экспресса, и такое
путешествие не доставило мне ничего, кроме удовольствия. А на чету Петровых я
искренне любовалась. Они, очевидно, были молодожены. Она - юная, очаровательная,
похожая на девочку-подростка. Он, обращаясь к ней, все время называл ее «детка» и
«деточка». В Сочи мы с ними расстались, они проехали дальше.
68
В Сочи я остановилась в гостинице «Ривьера», у меня была прекрасная комната с
верандой, выходившей в парк, где в это время цвели магнолии. Букет из этих цветов все
время стоял у меня на столе. С помощью изящного вкуса моей младшей дочери Нины я
была хорошо одета. Благодаря знанию языков я как-то сразу попала в компанию
иностранцев. Много времени проводила я с француженкой, женой первого секретаря
посольства мадам Паяр. Мы с ней настолько подружились, что при отъезде она прислала
мне громадный букет цветов с милой запиской. Два письма написала она мне в Ленинград, я ей отвечала, но дальше переписка замолкла. Отдавая должное вкусу моей дочери, эта
парижанка как-то спросила меня: «Ou faites vous vos toileltes?» (Где вы шьете платья?).
Какое приятное впечатление сохранилось у меня от этой милой женщины! Ее нельзя было
даже назвать красивой, но какая она была обаятельная, приветливая, веселая! Она жила в
отеле с четырехлетним сыном и бонной. Несмотря на ее постоянное оживление, у нее
проскальзывало недовольство, неудовлетворенность жизнью. Она скучала по родине,
большой пост вечнозанятого мужа мало интересовал ее, а только обрекал на одиночество.
Мадам Паяр собиралась приехать ко мне в Ленинград повидаться, думала и я попасть в
Москву, но все это не удалось. По моим сведениям, она с мужем скоро покинула
Советский Союз.
Кроме мадам Паяр, я познакомилась и подружилась в Сочи с американцем-фермером. Мы
много с ним гуляли, вместе обедали. Он поразил меня высоким культурным уровнем.
Узнав, что я работала по народному образованию, он с большим интересом расспрашивал
меня, как прошла у нас ликвидация неграмотности и как строится работа в школах.
Первые дни нам было трудно понимать друг друга, бывали случаи, что приходилось
прибегать к карандашу и бумаге, а потом дело пошло.
Познакомилась я также с женщиной-скульптором, приглашенной для выполнения ряда
работ по украшению курорта. Моя двоюродная сестра Н.И. Рейц, тоже проводившая лето в
Сочи, зашла как-то ко мне и застала у меня на веранде целое общество. Она писала об
этом визите своей семье: «Женя по обыкновению и здесь окружила себя интересными
людьми...».
Совершая обратный путь, я опять очутилась одна в четырехместном купе с отдельной
уборной и была очень счастлива. «Вот, – думаю, – как везет». Но не тут-то было. Прошло
несколько часов, и ко мне вошел гражданин с чемоданом – главное к ночи, когда так
стесняет присутствие человека другого пола. Мы улеглись. Я очень боялась, что мой
спутник захрапит, тогда конец моему и без того плохому, тревожному сну. Я еще не успела
задремать, как наш вагон встряхнуло с такой силой, что опрокинулась банка с цветами