В эти периоды были затруднения в подвозе питания, бывали периоды, когда только путем
длительных стояний в очереди можно было достать сахар и масло. Николай Арнольдович
и Софья Петровна были заняты на работе. Мать Софьи Петровны, которая раньше вела их
хозяйство, лежала несколько лет разбитая параличем. Меня очень беспокоило здоровье
моего дорогого друга, так хотелось подольше сохранить его жизнь. Моя соседка по
комнате, очень хороший человек, работала на рынке и охотно снабжала меня провизией
для Николая Арнольдовича. Помогала мне и няня, которая в то время была еще очень
бодрая.
Не помню точно даты, когда было дано распоряжение об эвакуации Пушкинского театра в
Новосибирск. Как не хотелось всем покидать теплые насиженные гнезда, удобно
налаженную жизнь, бросать на произвол судьбы свое имущество. Бывали моменты
успокоения, откуда-то приходили сообщения, что театр никуда не едет, остается в
Ленинграде. Эти колебания в распоряжениях заставляли всех откладывать сбор вещей до
последней неизбежной минуты. Администрация театра оказалась очень
распорядительной. Были тщательно собраны сведения о членах семей актеров театра,
едущих вместе с ними. В целях подыскания помещения в Новосибирске для всех едущих, туда была командирована группа актеров, удивительно плодотворно и точно выполнившая
задание.
75
Наконец, был назначен день и час отправки эшелона театра. Кроме меня к Черкасовым
присоединилась семья Щербинских. Николай Арнольдович не мог ехать с нами из-за
жены, у которой была парализованная мать. В смысле отбора вещей – какие оставить, какие взять с собой – мои дочери были в несомненно лучших условиях, чем я. Они решали
все вопросы совместно с членами своих семей, а я была одна, и мозговые центры у меня
были в то время не в полном порядке. В эшелоне театра было три классных мягких вагона, 55 теплушек, два багажных вагона. Черкасовы имели купе в мягком вагоне, няня при
ребенке ехала с ними. Мне было сказано, что я еду вместе с Щербинскими в теплушке.
Теплушка была несравненно вместительней, она давала возможность не стесняться
количеством вещей. Но общеизвестны неудобства теплушки, особенно тяжелые для моего
возраста.
Екатерина Петровна Фомичева отправляла своих девочек в деревню, сына в армию. Она
помогала мне складываться, и сколько глупостей я наделала с ее помощью. Скажу только, что я оставила, например, хрустальную чернильницу с массивной серебряной крышкой, на
ней большая золотая монограмма, а взяла три старые эмалированные кружки. Ясно, что
дорогие картины надо было вынуть из рам, взять ценные чехлы от диванных подушек
и т.д. Все невзятые вещи остались на хранении у Екатерины Петровны, т.е. перешли в ее
собственность. Перепало ей вещей приблизительно тысяч на 1012. Также неразумно
поступила я и в отношении иностранных учебников, взяв с собой, главным образом, все, что было по испанскому языку. За три года пребывания в Новосибирске я ни разу не
раскрыла пакета с испанскимм книгами и горячо жалела об оставленных английских и
французских материалах. Вернувшись, я, конечно, ничего не нашла. Екатерине Петровне
недолго пользовалась моими вещами, она погибла, и никто не знает, как – ушла из дома и
не вернулась.
20 августа, в день нашего выезда, Николай Константинович дал мне знать, что он за мной
заедет, и я должна быть готова к определенному часу. Накануне вечером был у меня
Николай Арнольдович и грустно прощался со мной: «Прощай, моя Женечка, мы больше с
тобой не увидимся». Я старалась его подбодрить, говорила, что мы скоро вернемся, но он
стоял на своем и был прав. На другой день он пришел на несколько минут на вокзал
проститься со всеми нами, и это было прощанием навеки. Готовая к отъезду, я сидела в
передней на своих вещах, и никто за мной не заезжал, я уж начала волноваться. Но скоро
всегда заботливый Николай Константинович прибежал запыхавшись на минутку, чтобы
успокоить меня. «Не волнуйтесь, заеду за вами через час на машине». И действительно
очень скоро он перевез меня с вещами на вокзал. Носильщик взвалил мои вещи на
тележку и, к моему удивлению, Николай Константинович сказал ему: «Вагон № такой».
Оказывается, мой добрый гений уступил мне свое место в купе, а сам поместился на
временно свободном месте в купе директора театра. А потом Николай Константинович
перешел в свое купе и мы все прекрасно разместились. От неожиданности у меня был
момент замешательства. Я готовилась к теплушке и взяла некоторые вещи специально, чтобы устроиться там по возможности удобнее, и между прочими вещами особенно пугал
меня большой матрас. Я хотела его просто оставить на тележке, но тут пришла на помощь
добрейшая Анна Адриановна, мать Николая Константиновича – она немедленно
сговорилась с проводником, чтобы он взял этот большой пакет к себе, сказав, что Черкасов
оплатит его услугу. Как пригодился мне в Новосибирске этот прекрасный матрас, как
удобно мне спится на нем и сейчас.
С одной стороны нашего купе помещалась семья народного артиста К.В. Скоробогатова.
Он ехал с женой, врачом Анной Васильевной, дочкой Лерой и внучкой Анечкой, почти
ровесницей нашего семимесячного Андрюши. Рядом со Скоробогатовыми было купе
народного артиста Николая Константиновича Симонова. Таким образом, в вагоне
оказались рядышком трое новоиспеченных народных артистов и лауреатов Сталинской
премии – Черкасов, Скоробогатов и Симонов. Семья Симонова состояла из жены, тоже
актрисы Анны Григорьевны Белоусовой, тещи и двух дочерей - Лены и Катюши. Леночка, дочь Белоусовой от первого брака, была совсем худенькая, бледная девочка лет 89.
Четырехлетняя Катюша - толстая, румяная, обладала всеми данными будущей русской
красавицы, тип, так удачно запечатленный художником Маковским. Теща Симонова –
приемная мать или мачеха Белоусовой Мария Константиновна – в прошлом
политкаторжанка с очень интересной жизнью вплоть до побега из тюрьмы. Наверное, она
сама напишет свои воспоминания, а я ее видела в роли удивительного педагога, всю свою
душу отдавшего детям Симонова. У Марии Константиновны были неисчерпаемые
источники фантазии для изобретения детских занимательных игр и нужной
самоотверженной любви к ним. В дорожной скуке я, стоя в коридоре вагона с Андрюшей
на руках, часто с интересом следила за их увлекательными детскими играми под
руководством Марии Константиновны. С другой стороны нашего купе помещался
народный артист Юрий Михайлович Юрьев со своей «нянюшкой Настей». Называю я ее
так, потому что это симпатичнейшее существо Настенька была также необходима ему, как
бывают хорошие няни для младенцев. Она участвовала в его одевании и раздевании, не
отходила от его постели, когда он был болен. Настенька ездила с ним на халтурные
выездные спектакли. Раньше она была прислугой его матери, и 30 лет после ее смерти
провела с ним. В какой-то степени она заменяла ему и мать. Настенька обожала Юрия
Михайловича, несмотря на то, что он, избалованный ею, часто сердился на нее и бывал
просто грубым, когда ей не удавалось ему угодить. С Настей интересно было поговорить о
театральных делах. Она знала все пьесы, в которых участвовал Юрий Михайлович,
говорила хорошим русским языком культурного человека. Во время нашей поездки она
часто выходила из купе расстроенная: «Он любит рыбу к обеду и все сердится, что я ему
не даю».
76
Забегая вперед, скажу, как она убивалась после его смерти, а он почему-то никак не
обеспечил ее. Но Юрий Михайлович тоже был очень привязан к Насте. Когда в последний
раз перед смертью он вернулся из больницы, то, выйдя из машины, посмотрев кругом, вдруг разрыдался, говоря: «Почему Настя меня не встречает». А Настенька захлопоталась