Первое время у Легковых я жила как в раю, милые люди, прекрасная, комфортабельная
квартира. Я спала одна в большой спокойной комнате. Легков часто пел, мне очень
нравился его голос и музыкальность исполнения. Приходил Димитрий Алексеевич
Толстой, композитор, и проигрывал на суд Валентина Львовича свои новые произведения
– он очень высоко ценил его музыкальный авторитет.
Но и тут мне не повезло. Я попала на начало супружеской трагедии, которая привела к
разрыву супружества Легковых. Сначала чем-то возмущенная жена ушла из дома дня на
дватри, и мне стало гораздо менее уютно. В эти дни побывали у Легкова в гостях две
дамы-поклонницы, которые не имели права входа при жене. С одной из них
Валентин Львович познакомил меня, и мы провели втроем весь вечер. Поклонница была
немолодая, средне-интересная, в кудрявом черном парике. Очевидно, она была безумно
влюблена в Легкова, задаривала его цветами, вещами, каждый день звонила ему по
телефону. Этот вечер, проведенный с ним, являлся для нее роскошным подарком с его
стороны. Держала она себя томно, загадочно, и говорила, закатывая глаза: «Не говорите со
мной об Италии», и еще я забыла о чем. Через полгода я ее видела в сквере на
Петроградской стороне – она, очевидно, работала в штате по озеленению Ленинграда.
Поклонница Легкова сидела согнувшись на каком-то пне и являла собой фигуру отчаяния.
Товарищи окликали ее, звали приняться за работу, но она застыла в своей позе и ни на что
не реагировала. Через час, уходя из сада, я взглянула на нее – она сидела все также, не
шевелясь. Очевидно, безумная, безнадежная любовь привела ее к психическому
расстройству.
Затем вернулась жена Легкова, и трагедия пошла быстрыми темпами. Мне пришлось
оставить милых, приветливых хозяев и переехать к Черкасовым. С легкими вещами в
руках, я приехала к ним утром. Нины не было дома, меня радостно приветствовал
Николай Константинович «Вы у нас будете жить – вот и прекрасно». Он пошел сейчас же
на кухню и отдал какое-то распоряжение. Няня поздоровалась со мной и проворчала:
«Николай Константинович велел приготовить вам постель – что вы сейчас спать ляжете, что ли!». Затем мой милый зять предложил принести снизу (лифт не работал) на пятый
этаж мой тяжелый пакет, который прибыл с багажом Черкасовых. Я отказалась, также как
и от предложения привезти на трамвае мой чемодан от Легковых, у которых Николай
Константинович был вечером на другой день. Пришлось напомнить Николаю
Константиновичу, что у него еще не прошел радикулит, и ему запрещено носить тяжести.
Я заплатила сто рублей, и мне доставили все мои вещи. Радушие, приветливость моего
зятя, желание помочь даже физически, в ущерб своему здоровью – все эти качества
казались мне в нем всегда на редкость привлекательными.
Весной 1944 года, перед нашим отъездом из Новосибирска, мы с большим
удовлетворением узнали о новом постановлении правительства, гласившем, что жители
Ленинграда, эвакуированные вместе с учреждениями, при реэвакуации получают обратно
свою жилплощадь. Этот закон значительно нас успокоил. Но никто из нас не знал и не был
подготовлен к новой атмосфере «власти на местах», явившейся благодаря блокаде.
Управхозы были хозяевами положения, от них все зависело. Вскоре по приезде в
Ленинград Николай Константинович начал хлопотать об освобождении, согласно закону, моей комнаты, занятой семьей танкиста. Черкасову, как депутату Куйбышевского района, администрация жилищного дела шла навстречу, но на все распоряжения сверху управхоз
нашего дома никак не реагировал. Простояв бесчисленное количество очередей в
Райжилотделе, я получила на руки постановление о предоставлении мне моей
жилплощади. Маленький, нахальный, всегда пьяный управхоз принял меня и данного мне
для подкрепления инспектора Райжилотдела с невероятной наглостью и разорвал на
мелкие клочки врученный ему официальный документ. Он заявил во всеуслышание, что
он так поступает и будет поступать впредь со всеми постановлениями Жилотдела.
Инспектору он наговорил таких дерзостей, что расстроенная девушка, доведенная почти
до слез, тут же составила акт о присутствии управхоза на службе в пьяном виде со всеми
вытекающими отсюда последствиями. Он скоро был исключен из партии и предан суду.
Николай Константинович нажимал сверху – к кому только он ни обращался. Оттуда шли
приказы управхозу, начальство само приезжало к нему в контору, но он был неумолим.
«Мне некуда девать семью танкиста», – говорил он в трезвом виде и ругался в пьяном.
Октябрь, ноябрь и начало декабря я провела в угнетенном состоянии духа. Темным утром
ехала я после бессонной ночи в контору своего дома. Няня уговаривала выпить чаю, но я
ничего не могла взять в рот. С трудом попадала я в трамваи, от волнения меня тошнило, и
кружилась голова. А на дверях конторы я мысленно вешала надпись из Дантовского Ада
«Lasciate agni esperanzo, vai qu entrale» (входящие, оставьте всякую надежду!). Отношение
ко мне было самое враждебное. «Вам не видать вашей комнаты, как своих ушей, напрасно
вы тратитесь на трамвай». Все служащие конторы, начиная с управхоза, сами занимали в
то время незаконно комнаты и квартиры, которые им пришлось освободить, когда
приехали хозяева. Я была первая ласточка, и потому они меня возненавидели. Потеряв
терпение, я обратилась к адвокату и подала в суд. Дело мое было правое, и суд вынес
решение о предоставлении мне комнаты в назначенный срок. Все-таки танкиста из
комнаты пришлось выселить в принудительном порядке.
86
Наконец, 13 декабря 1944 года судебный следователь позвонил мне вечером, что моя
комната освобождается, и завтра с утра я могу ее занять. Как я была счастлива, от
радостного волнения я не могла заснуть всю ночь. Но это была моя Пиррова победа.
Борьба со звериной ненавистью, грубостью, произволом надломила мои силы (мне было
68 лет), всю зиму я не могла придти в норму.
При моем отъезде от Черкасовых Николай Константинович сказал мне: «Скоро ваш день, Евгения Алексеевна, мы, как всегда, придем к вам пить чай». Несмотря на радость,
которую мне доставляли собрания родных в мой день 24 декабря, я ответила: «Нет,
Колечка, ничего не выйдет, мне сейчас сто лет». Когда в день переезда меня посетила моя
воспитанница Лена Фомичева, она была поражена моим видом. «Евгения Алексеевна, что
с вами, у вас все лицо в морщинах!». Я, всегда такая моложавая, выглядела старше своих
лет.
Возвращаясь назад, скажу, что моя жизнь в коммунальной квартире с 1932 по 1941 г.
протекала в хорошей, дружественной атмосфере. Две большие комнаты рядом со мной
(между нами была незаколоченная дверь) занимал преподаватель хорового пения
Виноградов. Семья его состояла из жены и двух сыновей, которым в момент моего
поселении было 12 и 14 лет. Через дверь до меня доходили только ласковые «Поленька» и
«Пашенька», как называли друг друга супруги, и никогда ни слова, произнесенного в
повышенном тоне. Тихие и хорошие были и дети, ласково воспитывали их родители. Не
было у них радио, которое при злоупотреблении может свести соседа с ума, если у него
слабые нервы. В комнате, выходящей на двор, жил столяр Любавин, который вскоре после
моего поселения женился, при мне же родились его сын и дочь. Маленькую комнатку
рядом с Любавиным занимала сиделка в больнице Лина, которая нас обслуживала.
Религиозная Виноградова очень привязалась ко мне и говорила, что молится за меня утром
и вечером. Мой атеизм ее не смущал, она уверяла, что у бога есть особое место и для
неверующих. «А вы чистая сердцем, бог таких любит», – убежденно заявляла она. Она