— С ума ты сошла? — протянула я. Неужели мои слова можно было трактовать так?
— Ну, он же пишет — люблю? — настаивала она, внимательно глядя на меня.
— Пишет… там много чего написано. Письмо прощальное, искреннее, ну он и выдохнул в конце — на эмоциях. Спасибо ему за это письмо — я многое поняла. Хотя ты и сама знаешь — даже себя иногда сложно понять, но тут же чувствуется — прорывается в словах и между строк: он не меня любит, он жалеет и тоскует по тому времени, когда все у нас было замечательно, а он был здоров. И хорошо, что сейчас мы с ним мало говорили, а то он понял бы, что сильно ошибается — я не изменилась. Приспособилась — да. А внутри все та же — с радостью таскала бы тапки в зубах. Но уже не ему. А еще — виться вокруг, бежать, встречать, в рот заглядывать… не так это и плохо, если ценят, согласись? Если это желание — даже умереть вместо того, кого любишь, оно взаимно. Готова была на многое, но… — широко улыбнулась я, — в этой шкурке удобнее. А еще мне страшно.
— Страшно, — покивала Алёна, глядя на меня во все глаза.
— Грабли, — объяснила я ей, — на грабли я больше — ни-ни, хватит! Не стану больше никого искать — ни на ночь, ни на жизнь. Но страшно не это, а то, что приди он, как человек, найди правильные слова, скажи все в глаза… вот так же честно, искренне и я уже не уверена… Но и тогда я потянулась бы не к нему, а тоже туда, в наше прошлое. Потому что ничего у меня больше и не было. Дура я? — вырвалось горько, — была и ею осталась.
— Пришел бы нормально, нормально сказал и это был бы уже не он, — качала головой подруга, — дурак — он, а не ты.
— Давай за это… и за его здоровье, — подняла я чашку с чаем. Мы чокнулись чашками.
— Приятного аппетита, — потянулась я за печенькой, — разреши и ты себе одну. И да здравствует моя свобода! Но будет она, только если он выживет.
Глава 12
Я уже не раз думала — кто посылает нам все эти испытания и зачем? Чтобы показать, где раки зимуют? Закалить или сломать, как проржавевшую железку? Или вообще неважно — пойдет как пойдет?
Умер мой брат — не пережил пьяные праздники. Он был на десять лет старше меня. Из-за этой разницы в возрасте, скорее всего, мы и не стали друг другу по-настоящему близки. В детстве он не обижал меня — просто не интересовался малявкой. Иногда мама заставляла его присмотреть за мной и тогда он сажал меня на шкаф. Самостоятельно слезть с него я не могла — высоко, поэтому и сидела там часами, пока он уходил играть с мальчишками. Будто и ничего страшного — еще неизвестно во что бы я могла вляпаться на улице, а так… ну посидела там, поорала, поплакала, уснула. Потом я пошла в школу, а он в армию. Дальше наши пути совсем разошлись. Я уехала учиться, а он женился сразу после армии и тоже уехал в другой город. В этом браке родились дочки, но у его жены вовремя хватило ума схватить их подмышку и бежать куда глаза глядят. Потом она вышла замуж второй раз, а Саня продолжал пить.
Теперь нужно было ехать в родной когда-то город, чтобы заняться похоронами. Мама только выла в трубку, да и так понятно было, что все будет на мне. Анжелу пришлось оставить у Алёны, а я поехала…
Мама выла все время — то громче, то тише. Между… как обычно, требовала денег — чтобы гроб подороже, оркестр, поминки на целую орду. Я не собиралась экономить на всем этом, но… почему-то раздражало. Отбыли как-то… Глядя на человека в гробу, я едва узнавала его и почти ничего не чувствовала. Мы давно уже стали чужими друг другу. Лечиться от алкоголизма он отказался, причем в грубой форме. Кроме того, недавно выяснилось, что родительская квартира им пропита, а мама жила с ним в однушке, доставшейся ему после развода. Ее усилиями квартира все еще была похожа на жилое помещение, но тоже уже не принадлежала ни брату, ни ей. Мне предъявили грамотно составленный документ, который я скрупулезно изучила и поняла, что овчинка не стоит выделки. Это жилище не стоило судов, нервов, потраченного времени и денег.
На второй день после похорон мы освободили жилплощадь, сложив в багажник скромные мамины пожитки. Я везла ее к себе — других вариантов просто не видела. Думалось — уживемся, теперь она посмотрит вокруг и сможет увидеть еще кого-то, кроме Саши.
Пролежав в выделенной ей комнате неделю и почти не выходя оттуда, она наконец встала и потребовала ехать на кладбище и опять организовать поминки для друзей брата и соседей — на девять дней. Я сделала это. Потом было сорок дней… Дальше речь зашла о памятнике. И все бы ничего, но я понимала — что-то идет не так, категорически не так. Это подтвердилось, когда, не умея работать с компьютером сама, мама привлекла к поискам вариантов памятника Анжелу. Увидев растерянное лицо дочки, прячущей от меня глаза, я постаралась разговорить ее и все выяснилось.