Был выбран и заказан вариант мраморной стелы с изображением брата в полный рост, и я надеялась, что теперь мама успокоится, потому что последний долг был отдан ему сторицей. Нет… Все было, как я и представляла себе, как ожидала — вечно скорбное лицо и недовольство. И даже слезы, если мы вдруг позволяли себе засмеяться или просто оживленно заговорить. Ладно — я, но все это стало распространяться на Анжелу. Она отрывала ее от приготовления уроков, придиралась, воспитывала, чего-то требовала… Все шло по сценарию, давно мной просчитанному.
Я была поздним ребенком и не слишком ею желанным — папиной дочкой. Мы рано его лишились. А Сашу мама любила очень сильно… он дарил ей цветы. Не знаю, насколько это было от сердца, но приносил их часто, она говорила мне об этом — хотя бы один прутик с клумбы сорвет с травой вместе, цветущую ветку сломает… Эта трава значила для мамы больше, чем все мои попытки сделать для нее что-то приятное или полезное — купить одежду или оплатить лечение. Любовь не купишь — даже родительскую, и со временем я перестала трепыхаться. Многое в маме стало раздражать, потому что… потому. Быть кошельком для родной матери и люто пьющего брата категорически не хотелось. Не так просто доставались мне эти деньги. И в последние годы я согласилась… приняла ситуацию и тоже внутренне отдалилась, стала почти равнодушна к маме и даже редко вспоминала о ней.
Вся эта нервотрепка длилась с января до конца марта. А потом до меня дошло… Посмотрела как-то на дочку и вдруг очень объемно осознала и обобщила происходящее с нами последнее время… Анжела перестала откровенничать со мной, не тянулась обниматься и даже не заговаривала сама — уходила в свою комнату и затихала там будто пряталась, как маленькая зверушка в норке. Приоритеты… их нужно обозначить вовремя даже для себя, особенно — для себя. И я сняла недалеко от нас небольшую меблированную однушку и перевезла туда маму с вещами. Она сама помогала мне собирать их и казалось, что даже с радостью. На месте попросила… именно попросила, а не потребовала, сменить телевизор и еще постельное белье — светлое на темное.
И я действительно подумала — теперь все сделано правильно, сейчас всем нам станет легче. В этот вечер, оставшись дома одни, первый раз после Нового года мы с Анжелой разожгли камин и сидели перед ним молча, будто совсем без сил. Потом она осторожно поинтересовалась:
— Мам… это очень плохо, что я не люблю бабушку?
— Нет… Поступки, Анжел, контролировать можно и нужно, а вот с чувствами все сложнее. Любовь точно не контролируется. Я, похоже, тоже не люблю ее и наверное, это плохо — для меня. А ей все равно.
— Ты что-то сделала неправильно? — не понимал ребенок, — плохо? Сильно расстроила ее, да? Когда была маленькой.
— Уже и не помню, — всерьез задумалась я, — будто бы нет. А там кто знает? Может — нечаянно, даже не заметив этого?
— Я тебя люблю, — успокоила она меня и приложила сверху: — И папу тоже.
Странно это… но тот разговор окончательно примирил меня с тем, что отец стал много значить для нее. Усталое равнодушие, которое я чувствовала по отношению к матери, точно не делало меня ни лучше, ни счастливее. Пускай… пускай любит, пока он кажется достойным ее любви.
Михаил еще в марте вышел из комы или его вывели… подробностей я не знала. И стремительно пошел на поправку. Угнетенные и даже искалеченные химией внутренние органы нуждались в лечении и восстановлении, и он проходил его там же — в Бурденко. Дальше следовала реабилитация в санатории.
При первой же возможности он позвонил Анжеле, и они стали общаться почти каждый день. Или даже каждый… я как-то слышала за ее дверью прозвучавшее очень привычно и почти дежурно:
— Спокойной ночи, пап!
Позже, когда поднабрался сил, он вызвал на разговор меня. И осторожно выспрашивал о моем отношении к написанному в том письме, рисовал возможность переехать ближе к нам — из Франции в Москву:
— У меня теперь хорошие возможности, Ира. После работы у Нувеля меня везде с руками оторвут. Бегать и проситься простым чертежником точно больше не придется, — хмыкнул он.
И я поняла, что так было — он приехал в столицу с периферии, резко сорвавшись не только от семьи, но и с работы, и вряд ли получил при увольнении хорошую характеристику. Скорее — наоборот. А это значит, что она вообще не предъявлялась им, но в таких случаях требуются объяснения и не спасают даже грамотно составленные резюме.