Вернуться было трудно. По округе ходили собаки, однако шугался их только паренёк. Обеспокоенные родители прижимали детей к себе настолько сильно, что те даже и видеть изнеможённое лицо паренька не могли. Местные шайки, однако, обходили стороной, нет, их будто вообще не было. В этой истории их не существовало, пока что. Барышни перестали заходить и входная дверь открывалась лишь по четвергам, когда герою становилось немного лучше. Он мог есть только яйца и то белок и пил только молоко. Хлеб был не частой отрадой, ведь в рот могли попасть исключительно белоснежные его куски, кто же мог подумать, что белый цвет станет дотошно жутким. Сны становились извращённей и извращённее. Её руки теперь касались тела паренька отдавая жгучей болью и холодом, с каждым разом она поднималась всё выше и выше и даже если наш герой не спал она просто нагоняла пропущенной время, всё ближе подбираясь к шее.
Прошла очередная неделя. Собаки, медведи и появившиеся вороны начали подкусывать пальцы ног, рук и на ужас они вырастали заново и заново до того момента, пока парнишка в бреду и в отдышке не открывал глаза. Строки ходили по кругу и, боясь дописывать хоть малейшую запятую, наш герой продолжил ту же шарманку:
Эти волны, как она,
А она опять одна.
Смерть стоит на берегу,
Ждёт она свою судьбу.
Не дождётся сгинет вон
Тут такой у них закон.
Сердце девы жжёт молва,
Сердце чёрта жрут слова.
Смерть свою не приняла,
Стала жить храня слова.
*
Море тело то взяло,
Поглумившись отдало.
Дева душу потеряла.
Жизнь свою лишь проклинала.
Глупый был закон написан,
Душам двум обет не писан…
-Коль полюбит тот тебя -
День забыт, душа цела.
И девичью красоту
Под замок опять запрут.
Строки лились сами, но вырисованная когтями девицы картина на лице напоминала, что к морю идти нельзя. Спать тоже было нельзя. В тёмной каморке, без свечей и с запертыми окнами у кровати сидел человек, когда-то писатель, когда-то поэт, а сейчас простой мальчик привязанный к кровати простынёй и с пером в руках. Буква не выводилась, она будто появлялась сама стоило лишь моргнуть. Острый наконечник пера стал петь на ухо забавную байку. У кровати, в поту и бешенстве, в лихорадке и жутком желании прирезаться любым острым предметом прошла неделя. Стукнул месяц. Сегодня не было страшный видений во сне, напротив, эта чертовка снова стояла у моря и мальчик уже не хотел выходить из-за куста. Разбудил его звонкий девичий визг, но он точно был продолжением сонного видения. Утро было таким ярким, будто утро весны, утро пробуждения, возобновления.
Утро человека, который ещё может жить.
Нацепив на себя самые свежие вещи и умыв худое лицо, поэт снова вдохнул уличный воздух, несмотря на духоту, руки и ноги пришлось закрыть одеждой, чтобы не отвлекаться на следы крепких узлов. На улице пахло как раньше, в квартире же до сих пор не смотря на четные попытки проветрить по ходу сборов смрад снотворных и успокоительных, что прописались на полках, не хотел покидать помещение. Казалось, что стены впитали весь ужас и паренёк с радостью бы отдал им все эти мысли и весь этот чёртов страх. Не хотелось терять радость от прогулки только вот ноги его сковало камнем и эта боль заставила его сесть на ближайшей скамье. Прошло времени достаточно, чтобы отдохнуть, но совсем недостаточно, чтобы заснуть и какой же заложник проспит первый день свободы, однако открыв глаза стало понятно, что солнце пересекло отметку «день». Ветер снова завыл, а парнишка волей-неволей поплёлся прочь по истоптанному пути к дому, однако остановился у кустов, с той же заворожённостью, что и месяц, чёртов месяц назад.
— Дева душу потеряла,
Жизнь свою лишь проклинала.
Глупый был закон написан
Душам двум обет не писан…
— Как хорошо подобраны слова. Я ведь даже и намёка не давала. Ты тогда не вышел из-за кустов, а пару подонков, что пришли чуть позднее вышли. И я, как нагадала сама себе, приняла одного из них за своего суженного. Вода наши тела впустила, только вот моё уже не выпустила, знаешь ли.
Я кричала, ревела, молила и богов и прочих, молила тебя вернуться. Я, как ты понял девушка не простая, ведьма, демон, целитель, всё что в твоих устах раньше обретало произношении. И той девой была, что раздета перед табором ходила, а после всех изрезала. Хоть это не правда, но моё дикое влечение. Однако в тот вечер, когда один юноша был безумно влюблён, но труслив будто дворняга с подворотни, девушка, что не чувствовала глаз от слёз и тело от стыда и боли получило разрешение жить. Ты не поверишь как трудно было вымаливать хождения по этой ничтожной земле с тобой на пару, на пару с моим суженным. Ты тогда напился в хлам и моей мольбы не слышал – спал, а на утро не вспомнил.