Аркадий смотрел на неё со смехом и умилением. А вот мама с грустными вздохами время от времени прерывала речь дочери возгласами:
- Катя! Некрасиво так говорить! Нельзя так делать!
Однако девочка быстро почувствовала симпатию незнакомого мужчины, и начала искать поддержку у него. И на очередное замечание матери по поводу её поведения вдруг выдала:
- А вот и не правда, я правильно ударила. Почему он мне всё испортил? Правда? – вопрос был обращён к Аркадию.
- Да, нужно уметь за себя постоять, - Климова это веселило.
- Ну, вот видишь, мамочка?
Они подъехали к дому, и пока молодая женщина одевала и застёгивала своё неугомонное сокровище, Катя вдруг подняла на Климова глаза и спросила:
- А хочешь быть моим папой?
- Катя! – вскрикнула женщина. – Ты что, нельзя так!
И, обернувшись к Аркадию с виноватым видом, произнесла:
- Вы простите, не обращайте внимания. В кого она только такая?
- Ничего, - рассмеялся певец, - она же маленькая.
Но девочка не унималась:
- А ты к нам придёшь? Приходи, а то нам с мамой скучно. Квартира двадцать четыре.
- О, Боже! – красная от смущения мама практически со стонами вытаскивала дочь из такси, пытаясь ещё расплатиться с водителем.
- Не надо, я сам, - он отодвинул её руку, протягивающую деньги, и подмигнул девочке. – Жди, Катюша, в гости.
А спустя неделю, когда он вдруг понял, что не хочет сейчас возвращаться в своё пустое временное жилище, вспомнил юную егозу и её застенчивую маму. Он купил в Детском мире что-то мягкое и волосатое: то ли медведя, то ли собаку и какой-то кондитерский изыск с кремовыми розочками.
- Вы? – только и смогла выдавить из себя удивлённая хозяйка двадцать четвёртой квартиры.
Из-под маминой руки вынырнули озорные хвостики:
- Ура! Ты пришёл! – Катя взяла гостя за руку, завела в коридор, и по взрослому уперев руки в бока, повернулась к матери:
- Ну, чего стоишь? Ставь чайник, торт будем есть.
Потом они вместе пили чай и Климов умилялся Катюшей, которая уплетала уже второй кусок, и след от крема отпечатался на её щеках практически до ушей. А затем маленькая командирша потащила его показывать свои игрушки и детсадовские рукоделия, носилась и смеялась до самого вечера. Настя - так, оказывается, звали маму - только руками разводила:
- Разгулялась. И как я её сейчас уложу? – в её взгляде читалась растерянность. Процесс укладывания дочери и так всегда растягивался на час, а то и больше. Что же будет сегодня?
Каково же было её удивление, когда под серьёзным взглядом и уверенным тоном чужого мужчины её дочь послушно, без пререканий надела пижаму и залезла под одеяло слушать сказку, а через пятнадцать минут уже крепко спала, подперев щёчку маленьким кулачком.
- Фантастика! Вы просто волшебник! – только и сумела она произнести восторженным шёпотом.
Он начал заглядывать всё чаще, уже оставаясь на ночь в их скромной двухкомнатной хрущёвке, доставшейся Насте после смерти родителей. И когда он рассказал, что его в очередной раз выселяют, и опять нужно искать квартиру, она, отведя взгляд и пытаясь скрыть волнение, предложила:
- Ты можешь у нас жить, места хватает. – И, как бы испугавшись, что её неправильно поймут, добавила: - Хотя бы пока новую квартиру найдёшь. Как хочешь.
Он этого хотел, потому что вдруг понял, как хорошо возвращаться туда, где тебя ждут, где ты нужен. Он уже давно оценил и вкусные борщи, и уют в доме. А ещё умение Насти не задавать лишних вопросов, не ограничивать его свободу, к которой он так привык, просто радоваться тому, что он рядом с ними, и они с дочерью счастливы.
Весной Катя заболела. Бронхит, с разрывающим грудь кашлем, от которого в этих маленьких детских глазёнках выступали слёзы, никак не хотел проходить, не давая спать по ночам ни ребёнку, ни им, и грозя перейти в астму. Врачи настоятельно рекомендовали вывезти девочку в Крым, к морю, причём не менее чем на три недели. Денег не было. Зарплата медсестры Насти и его разовые заработки давали возможность только сводить концы с концами. Но раз надо для Катюши…