Но, по мере того, как к Григорию приходила уверенность, у Аркадия появлялось свободное время, и он всё чаще начинал перебирать в памяти события последних дней. Ему, конечно, было бы проще, если бы Маринка не маячила постоянно рядом. Сегодняшний концерт он вообще отпел кое-как, простояв на месте, практически не отходя от микрофона и стараясь не поворачиваться лицом к своим музыкантам, чтобы случайно не встретиться с ней взглядом. А оставшись один в номере и перещёлкивая каналы спутникового ТВ, он вдруг поймал себя на мысли, что ведёт с ней внутренний диалог. Она как будто присутствовала рядом, и он пытался объяснить ей то, о чём промолчал в тот вечер. Его руки с пультом даже жестикулировали для убедительности.
«Да что я, в самом деле…? Сколько у меня таких Маринок было. Ну, хорошо, пусть не таких. Но иногда ведь и с другими что-то цепляло. На пару дней. А сколько из них демонстративно уходило и убегало, ожидая, что понесусь вдогонку. В чём разница?»
Ему хотелось выбросить всё из головы, но он опять и опять возвращался к прежним мыслям, то пытаясь объяснить ей, незримой, свои поступки, то стараясь убедить её в чём-то. И всё больше и больше сожалея о том, что не остановил её, не удержал тогда, не попытался сразу вернуть её понимание и любовь.
Он начал перебирать в памяти всю историю их отношений, стараясь понять, когда и чем его так зацепила эта юная мадмуазель.
Было понятно, что всё изменили эти три дня. Три дня, которые они провели вместе. Но в какой именно момент?
Может быть, это случилось, когда они устроили себе прогулку по незнакомому городу и кормили с рук кедровыми орехами белок в городском парке? Серо-рыжие хвостатые зверушки молниями проносились по верхушкам деревьев, почти неслышно стекали по стволам и наперебой хватали лакомство с их ладоней. Как же его тогда умиляли её восторги, горящие глаза и приглушённый шёпот: «Боже, какие вы красивые! На, бери орешек!» Он отошёл в сторону и просто любовался ей.
Или в том Торговом центре? Накануне он обратил внимание, как она щурится, когда читает со своего мобильника с небольшим экраном.
- Давай планшет куплю, чтобы глаза не портила.
- А можно? – она засияла.
Когда они возвращались к машине по длинным галереям центра мимо разнообразных павильонов с яркими витринами и зазывно выставленными в них манекенами, она не обращала на них никакого внимания и на ходу радостно объясняла, какие ещё возможности скрывает в себе эта навороченная доска. Аркадий резко затормозил, и, взглянув на неё, спросил тогда:
- Может, тебе ещё что-то нужно?
Она не сразу поняла, о чём это он, не сразу переключилась на другую тему. Потом, оглянувшись вокруг и поняв, что ей предлагают, отрицательно махнула головой:
- Нет, пошли, - ей не терпелось сесть в машину и включить своё новое приобретение.
- Ну, подожди. Может тебе из одежды что-то нужно, или из косметики.
- Да говорю же, всё у меня есть. И так эту сумку не поднять.
И с обидой в голосе протянула:
- Ты меня не слушаешь. Я тебе про планшет рассказываю, а ты мне - про шмотки.
Они сели тогда в машину и Марина начала демонстрировать возможности нового приобретения. Он делал вид, что внимательно слушает, а сам обнимал за плечи и думал:
«Господи, какой же ты ещё ребёнок. Получила игрушку – и радуешься. Чистая, как белый лист бумаги».
А может быть виноват тот долгий зимний вечер, когда из-за разыгравшейся непогоды они передумали ехать в ресторан и просто остались в номере. Марина лежала на кровати на животе, оперев голову на руки, и выспрашивала факты его биографии. Вначале он отвечал нехотя, короткими отрывистыми фразами, чтобы отделаться от неугодных расспросов. Но её это не устраивало, и она, то и дело перебивала его, уточняя: «А почему…?», «Зачем ты так сказал…?», «И что, это помогло…?». В её расспросах было столько искренней заинтересованности, столько желания понять его мысли и поступки, что незаметно для себя самого, он разоткровенничался, вспоминая массу деталей из своей жизни. А впервые за многие годы, проговаривая их вслух, начинал видеть некоторые события в совершенно ином свете. Её заинтересованность стала той лакмусовой бумажкой, которая окрашивала прошлые события в новые цвета и выделяла важное, то, что раньше либо просто казалось незначительным, либо специально загонялось в самые дальние уголки памяти, чтобы не дёргать попусту совесть осознанием того, что всё равно нельзя изменить ни при каких обстоятельствах.