А потом он вернулся. И просил прощение, стоял на коленях и обещал, что больше никогда не бросит их, что бы ни случилось. И только тогда, из подслушанной беседы отца по телефону с дядей Лёшей, она узнала, что в барсетке вместе с документами были деньги. Много. На аппаратуру. А ещё то, что милиция вела розыск, но дело не раскрыли, замяли. Постепенно история начала забываться и всё пошло своим чередом.
Катя замолчала.
Аркадий тоже молчал. Внутри всё сжималось и горело. Наверное, от бессилия, от невозможности что либо изменить или исправить. Он автоматически потянулся за сигаретами, но вдруг понял, что если закурит - его просто стошнит.
Катя, пожалуй, в первый раз за всю жизнь видела отца таким подавленным и как-то сразу постаревшим. От его силы и энергии не осталось и следа. Она уже была не рада тому, что не сдержалась и открыла то, о чём самой себе поклялась забыть.
Он поднял голову, посмотрел на Марину, потом перевёл взгляд на дочь:
- Ладно, Катя. Поехали домой.
Когда они вышли из подъезда, всё с тем же отцовским беспокойством, как все эти годы, сказал:
- Подожди. Оставь машину, не надо тебе сейчас за руль. Андрей потом пригонит.
Она послушно направилась к двери, которую открыл водитель, и уселась на заднее сиденье отцовского джипа. Ехали в полной тишине. Машина остановилась около дома, но никто не тронулся с места, все продолжали сидеть. Катя первой нарушила молчание:
- Папа, пошли домой, - её слова прозвучали тихо и виновато.
- Иди, - сидя на переднем сиденье, он даже не повернул головы. - У меня ещё есть дела. Я позже приеду, - Аркадий чувствовал, что не сможет сейчас войти в квартиру, не сможет смотреть в глаза ни жене, ни дочери, разговаривать, как ни в чём не бывало и улыбаться, делая вид, что ничего не произошло.
- Папа, прости меня. Я тебя люблю.
Он смог только кивнуть в ответ. Катя выскользнула из машины и подошла к его открытому окну:
- Мы тебя ждём.
- Поехали быстрее, опаздываем, - он повернулся к Андрею, стараясь сыграть как можно более убедительно, потому что чувствовал, ещё секунда – и он не сможет сдержать слёз.
Андрей за столько лет всё научился понимать без слов и, выехав из двора, повернул по направлению к клубу.
Отпустив Андрея и пройдя через проходную, он своими ключами открыл здание клуба и почти бегом направился в свой кабинет, туда, где в заполненном баре всегда стояла про запас пара бутылочек любимого коньяка. У него не было сил даже что-то обдумывать. Он старался сделать всё быстро. Налил почти полный стакан, залпом выпил и, отрезав большой ломтик лимона, целиком закинул его в рот. То ли от его обжигающей кислоты, а может от резкой горечи выдержанного напитка, или от прорвавшихся наконец-то в мозг мыслей, которые он так тщательно старался отогнать, сами собой потекли слёзы.
Алексей, который утром пришёл первым, с удивлением обнаружил, что всё открыто настежь, почти во всех помещениях горит свет, хоть на улице давно уже день. Ему всё стало ясно, когда он заглянул в комнату отдыха и увидел фигуру друга, распластанную на кожаном диване. Несколько пустых бутылок из-под коньяка, почти полная пепельница окурков – всё красноречиво свидетельствовало о том, что происходило ночью.
- Клим, ты что, это всё один? – он нагнулся к лицу друга. – Фу-у-у, точно один, - и тихо вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Только в обед, когда Лёша отработал с ребятами и всех отпустил, он зашёл проведать друга. Климов уже не спал, сидел на диване в своём кабинете, и перед ним на стуле стояла чуть начатая бутылка водки и стакан. По его виду Алексей понял, что всё серьёзно.
- Что, с Маринкой что-то? Её сегодня на репетиции не было. Поругались, что ли?
Аркадий уже успел сделать несколько больших глотков, и боль немного отпустила. Он поднял глаза на друга и ничего не ответил.
- Ну, чего молчишь? Вижу ведь, случилось что-то. Давай, рассказывай.
Климов задумчиво достал сигарету из пачки, прикурил от протянутой Лёшей зажигалки, и только после того, как сделал несколько глубоких затяжек, произнёс:
- Помнишь, у меня барсетку украли из машины, когда деньги на аппарат собрали?