Открыв её, пробежалась по тексту. Оборотень, шестнадцать лет, на первой фазе Пробуждения впал в кому. Сжав папку так, что она немного помялась, я захлопнула её. Опять. Вместо имени – сто тридцать один. Никакой информации о родителях. Ни одной явной причины для комы. Ни-че-го.
Наблюдая, как Олли и Дженни перекладывают бессознательного парня на пастель и подключают датчики, я размышляла. Вся эта ситуация: отсутствие имён у четырёх пациентов – вместо них числа, прочёрк в анамнезе о родителях, отсутствие причины для комы – сильно напрягала меня.
Причём безымянные были только на нашем посту. Я ненавязчиво спросила об этом у Рика на одном из наших вечеров. У них была вся информация, и в основном оборотни были в сознании, просто в бреду. И, как правило, не задерживались дольше суток. Но когда до Рика дошло, что я делаю, он замолчал. Обсуждать между собой работу было запрещено.
Я хотела бы задать уйму вопросов, но мой язык был привязан к моей подписи, стоявшей на договоре. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме того, чтобы стараться сделать свою работу лучше, чем было, и не допустить плохого исхода. Надежда, что всё получится, ещё жила во мне.
– Все, девочки, спокойной смены, – Олли помахал рукой на прощание.
– Вот же спасибо, – проворчала недовольно Дженни. – Себе бы пожелал такого.
– Это всё суеверия, успокойся, – невозмутимо отмахнулась я и села за пост.
– Ну, знаешь, на моей прошлой работе за такое можно было лишиться языка. Как только эта фраза была озвучена, всё – жди сложной смены.
Я улыбнулась ей.
– Всё будет хорошо, – проговорила я, а сама была полна надежды, что брошенная фраза Олли не принесёт нам ничего плохого.
Тут раздался противный писк аппарата.
– Что? – крикнула, вскочив с места, а стул за мной упал с громким стуком.
– Нет, нет, – причитала я нервно, пока вбегала в палату.
Спустя тридцать минут реанимации молодой оборотень шестнадцати лет был констатирован мёртвым, а я сидела на полу возле стены и захлёбывалась слезами, будто пыталась вымыть вину, которая уже въелась в душу.
Глава 6
Тихий треск ламп разбавлял тишину вокруг. Потолочный свет на посту создавал резкий контраст с полной темнотой в палатах, где спокойно себе спала Дженни. Прохладный поток воздуха из вентиляции, направленный мне в спину, заставлял ежиться. Три часа ночи, а у меня сна ни в одном глазу.
Две недели прошло с того момента, как у нас был последний пациент. Две недели спокойных смен. Мне бы радоваться, но я понимала, что ещё три месяца так продолжаться не могло. И поэтому перед каждой сменой я останавливалась возле дверей на пост и мысленно просила, чтобы никакого оборотня не было, когда я зайду. И каждый раз, встречая пустые койки, медленно выдыхала, будто сбрасывая с плеч невидимый груз. А потом двенадцать часов сидела как на иголках, в постоянном страхе, что вот-вот входные двери откроются, и кто-нибудь вкатит нового пациента. Без имени. Без прошлого. Без шанса. А затем всё повторится, как заученная наизусть песня. Слово в слово. Куплет за куплетом. Финал – один и тот же.
Вот и сейчас я не спала, а сидела и смотрела в комнату за стеклами, где тени от мониторов плясали на стенах, будто напоминая, что покой здесь – иллюзия.
Ещё неделю назад, после смерти пациента под номером сто тридцать один, я не раз задавала себе один и тот же вопрос: почему только к нам на пост поступают оборотни с одинаковыми анализами, одним диагнозом и, в конечном итоге, одним исходом? За почти два месяца моей работы здесь у нас так и не появился ни один пациент с нормальным, обычным, стандартным Пробуждением, ни с какой-либо травмой, ни с чем-то, что хотя бы отдалённо напоминало живую, настоящую медицину. Только числа. Только кома. Только смерть.
Сколько бы я ни думала, адекватного ответа не находила. В голову лезли всякие бредовые идеи: начиная от тайной лаборатории, спрятанной под обычным медицинским центром, и заканчивая тем, что наш пост проклят. Первое предположение было ужасающим, но слишком реальным. Ведь ещё с самого начала совместного существования людей и оборотней любые исследования на двуликих были строго запрещены. Если факт нарушения договора будет зафиксирован, то расплата виновному не избежать. В мировом договоре об этом было сказано чётко: «Всё, что посчитает нужным мир оборотней, может быть применено к нарушителю. Включая наказания для его близких и знакомых. Возражения и препятствования со стороны людей недопустимы». Каждый человеческий ребёнок это знал с детства. Историю создания нового порядка изучали в школах, и экзамен по ней был обязательным в старших классах.
Зная всё это, я не хотела верить в то, что центр может быть замешан в запрещённых экспериментах. Я боялась даже думать об этом, и каждый раз с ужасом откидывала эту мысль прочь. А вот версия с проклятием, может, и показалась бы мне более приемлемой, если бы я верила в мистику. Но нет. Поэтому отбросила и её, как ребёнок отбрасывает страшную сказку перед сном.