Однажды под утро, когда ей стало совсем тоскливо встречать предутренние сумерки одной, она встала, чтобы размять затёкшие ноги. Бифур, словно каменное изваяние, сидел неподалёку, как всегда глядя прямо перед собой. Рядом с ветвей сорвалось что-то тёмное, и Феанора непроизвольно пригнулась, чуть не наступив на одного из спящих гномов.
— Dragazhar, — произнёс Бифур на чистейшем эльфийском. — Uuma dela.**
— Lle quena i’lambe tel’ Eldalie? *** — Девушка взглянула на него с удивлением.
До недавнего времени она слышала, что гном изъяснялся исключительно на кхуздуле. В отряде поговаривали, что он не помнит даже всеобщий.
— Larem**** — гном поднял глаза и вдруг протянул волшебнице открытую ладонь. На ней лежало яблоко.
— Diola lle, — поблагодарила Феанора и, взяв угощение, пошла к своему одеялу.
Когда она вновь посмотрела на гнома, он безучастно обозревал светлеющий горизонт. Больше Бифур с ней не заговаривал.
Остальные гномы упрямо молчали, не желая сказать волшебнице и двух слов. Молодой застенчивый Ори, ведущий летопись похода, с любопытством косился на кожаный томик волшебницы. Но стоило ей повернуться в его сторону, торопливо отводил взгляд и краснел.
Темноволосый Кили, племянник Торина, просто разглядывал девушку при любом удобном случае и даже пару раз пытался ей подмигнуть. Однако остужающий взгляд дяди быстро сбивал с гнома всё дружелюбие.
Весёлый Бофур сыпал шутками и болтал без умолку со всеми, кроме Феаноры. Его толстый брат Бомбур, казалось, вообще всё время молчал. Тем более что рот у него всегда был занят — гном постоянно что-то ел.
Гномы постарше вели себя ещё более сдержанно. Один только лысый здоровяк Двалин смотрел на волшебницу с явным презрением. Воин всем своим видом старался показать, что эльфийке среди гномов не место, будь она хоть ученицей Гэндальфа, хоть самой Владычицей Лориэна.
— Понабрал с собой чародей. Чихнуть некуда! — услышала как-то его ворчание Феанора. — Ещё бы цирюльника с молочником прихватил! Собирай потом ихние потроха по ёлкам…
«Отчего они так со мной? Думают, я стану обременять и задерживать отряд? Или вызнаю их гномьи секреты? Чем заслужила я столь суровые взгляды? Неужели только тем, что я эльф?»
Разумеется, из уроков истории Феанора знала про дракона Смауга, напавшего на Чертоги Эребора, про то, что гномам пришлось покинуть дом и искать себе новое прибежище. Знала она и про то, что лесные эльфы под предводительством Владыки Трандуила, живущие недалеко от Одинокой горы, отказались тогда помочь своим пострадавшим соседям. Однако легенды, как водится, были покрыты толстым слоем пыли, как и старинные книги, повествующие о них, а потому события те казались волшебнице слишком далёкими. Феаноре было даже немного обидно, что гномы отряда так холодны с ней, ведь она сама ничего плохого им не сделала. Волшебница продолжала теряться в догадках, пока в один из вечеров ясность в происходящее не внёс Балин.
Тот день выдался тяжелым. Дождь лил, не переставая. Дорогу развезло, и пони с трудом передвигали облепленные грязью копыта. Даже эльфийский плащ не спасал от потоков воды, нещадно льющихся из низких серых туч. Феанора промокла до нитки, и одежда противно липла к телу, заставляя ежиться от холода. Временами дорога становилась настолько непроходимой, что приходилось слезать с жеребца и вести его в поводу. Сапоги утопали в жирной грязи, чавкая и грозя стать вовсе неподъемными. Потом волшебница вновь забиралась в седло, продолжая мокнуть и размазывая глину по бокам пони.
Долгожданный привал почти не принёс облегчения. Неспокойная угольно-чёрная ночь укрыла предгорья, будоража слух и воображение далеким воем зверей и криками птиц. От этих звуков по спине пробегал холодок, а сердце замирало, пропуская удары. Даже сидя в свете пламени, волшебница ощущала тревожную живую темноту у себя за спиной и поминутно боролась с желанием оглянуться.
Укрыться от дождя оказалось негде. Кое-как поужинав, гномы собрались вокруг костра в попытках согреться и просушить одежду. По кругу пошли фляги с горячительным. К изумлению Феаноры, лысый здоровяк Двалин достал из заплечного мешка походную лютню и, бережно покрутив колки, принялся перебирать струны своими крупными грубыми пальцами. Лютня в его руках зазвучала нежным и трепетным голосом, и тогда Балин вдруг запел.
Это была баллада о том, как дракон напал на Древний Эребор. Низкий бархатный голос седовласого гнома то почти замолкал, то вновь набирал силу, заглушая дождь и шумное дыханье собратьев. Слова его были наполнены страхом и горечью, печалью и безысходностью, отчаяньем, не стершимся за много лет, и гордостью за свой народ и своего короля, сумевших преодолеть беду и не павших духом. Слова эти затрагивали самые потаённые струны души и, казалось, никого не могли оставить равнодушным.
Волшебница слушала, затаив дыхание, позабыв, что сидит у костра, и когда Балин умолк, украдкой сморгнула слёзы. Ей показалось, что гномы разделили с ней нечто сокровенное, предназначенное лишь для своих, и она долго потом сидела у потухшего костра, думая о цели их нынешнего похода.
Эта история многое расставила по местам, и Феанора впервые почувствовала, как много значит этот поход для гномов. Она вдруг поняла, что с самого начала пути переживает лишь о собственных неудобствах и даже не пытается чем-то помочь. Почувствовав жгучий стыд, волшебница решила всеми силами участвовать в жизни отряда, чтобы стать наконец его частью. В сердце её, казалось, навсегда поселилась частичка той горечи, что гномы испили сполна, потеряв свой дом и близких в драконьем пламени.