Странная штука — время. Вроде бы мы с Улькетой ничего и не делали — но почему уже время ужина? Впрочем, лагерь, судя по моим глюкам, может немного влиять на восприятие. И ведь правда: я не мог, без должной концентрации и некоторых трюков, вспомнить ничего вразумительного о двух прошедших линейках. Словно происходившее тогда кричало мне: не обращай внимания, там ничего интересного!.. Нужно будет проверить завтра.
После ужина осталось время до танцев. Драгоценное время, когда можно немного побыть одному. Яркая зелень, чистое небо. Вечная юность. Бесконечное лето. Просто жить и наслаждаться жизнью. Просто бросить все попытки осознать происходящее и своё место в нём…
Что бы ни случилось, нельзя переставать мыслить. Это всё, что спасёт меня в конце.
Если ты эмоционируешь выше нормы — значит, чего-то не понимаешь. Пока ты не осознал ситуацию, ситуация владеет тобой. А понимание делает свободным.
Стэнда удивляет, что со мной происходит, значит, с ним такого не было. Лагерь обладает мощным убаюкивающим действием, отвлекся внимание от происходящих в нём странностей. Чтобы отвлечь Стэнда, было достаточно ежедневной рутины. Я более крепкий орешек, потому система использует более сильные способы заморачивания, заставляя меня желать жить здесь, как обычный пионер. Мои глюки можно отнести именно сюда. А значит, со временем сила воздействия будет нарастать.
Не найдя ответов на терзавшие меня вопросы, я решил прилечь отдохнуть в домике. Буквально на минуту закрыв глаза, я отключился вплоть до 9 часов — до начала танцев. Само мероприятие должно было быть на площади. Я мог спокойно сходить куда-нибудь ещё. На сцену, например — покорчить из себя музыканта. А можно…
Ага. Снова накатывает глюк. Сейчас и посмотрим, кто кого.
Я — лишь тонкая граница между сложными механизмами моего разума и давлением окружающей реальности. И я вынужден эту границе преодолевать.
Сложно сказать, где кончается одно и начинается другое. Где я думаю сам, а где за меня подумает дурилка, заботливо посеянная кем-то. Или где мне решение навяжет реальность. Сложнее всего — когда даже не можешь отличить всё это друг от друга. Мои мысли и решения — сложное взаимодействие внешнего и внутреннего. Я могу лишь назвать их по именам, и тогда они станут понятными.
Танцы похожи на кривляния. Особенно в исполнении Улькеты. Но если упорядочить их и найти в них смысл, понять, где работает музыка, где — атмосфера, а где — чувства каждого из участников, то он станет чем-то куда большим. И поэтому я сейчас на танцплощадке, присоединяюсь к попыткам Улькеты развеселить народ. И чуть было не начал изображать всякие странности.
Хе-хе-хе.
Вот так я поймал себя в нужный момент. Ещё немного потренироваться — и поймать меня моими же глюками лагерь не сможет. Быстренько сменив несколько партнёров, я ускользнул в тень и дал дёру, несмотря на окрики Одэвочки. Не при ней же кричать от радости, что у меня получилось! Для этого есть сцена. Выпустив пар изображением, как я пою песенки непереводимого для приличных пионеров содержания, я отправился было спать… Но услышал отдаляющиеся шаги. Это была Двачесска.
Проследив за ней, я увидел, что она направляется в музкружок. Притаившись по мере возможностей, я проследовал за ней, сел у окна и стал подслушивать.
— ...кружка противодействия тлетворному влиянию Семёна объявляю открытым! — послышался голос возмущённой блондиночки. Судя по всему, она была заводилой. — А по-моему, он классный! — подала голос Улькета. Судя по возне, остальные покрыли её жестами “Чур меня, чур!”. Странно, но я польщён. — Зачитаем список его проступков, — продолжила заводила. — Он не ходит на линейки, не участвует на добровольной основе в жизни лагеря, саботирует проводимые мероприятия. Вместо того, чтобы записаться в кружки, он каждый день вытворяет хулиганские выходки. Более того, он раздаёт нам разные обидные прозвища, а само упоминание о нём вгоняет вожатую в краску! — Он ко мне приставал! — радостно подхватила Двачесска. — Он меня с утра щекотал у умывальников! — не менее радостно подхватила Машка.
Послышался возмущённый, а потом обиженный возглас Двачесски.
— Он отказался меня насиловать! — решила продолжить Улькета. Судя по всему, ухмыляясь. — А ещё он со мной дежурил в столовой и даже отнёс обратно конфеты!
Воцарилась тишина. Каждая из женщин хотела сказать Улькете, что о ней думает.
— А по-моему, мы злимся потому, что он видит нас насквозь, — негромко, но внятно сказала Нылка. Даже из-за стекла я почувствовал доносящийся зубовный скрежет. — Оторвала бы ему уши за это, — продолжила Рана. Все немного успокоились, но осадок остался. — Девочки, давайте соберёмся. Мы здесь не соревнуемся, к кому он приставал сильнее. Меня, например, он трогал за…
Она осеклась, поняв, что сболтнула лишнего. Потом ещё раз осеклась, поняв, что прошлую осечку не так поймут. С чувством глубокого удовлетворения я ретировался.
В домике меня ждали.
— Семён! Ты почему с танцев ушёл? — Ну вы понимаете, Одэвочка, я не мог сдержать радость от того, что я вместе со всеми участвую в культурном мероприятии — и даже ничего не натворил! — Ладно. Давай спать. — Мне кажется, что вы чем-то озабочены. — Ну… Одна мысль не даёт мне покоя. Скажи, Семён: вот мы кто? — Пионеры. — В смысле, мы с тобой? — Ну, соседи. К чему вы? — Кто мы, после того, что было?.. — Да не было ничего! Так, нормальное летнее времяпрепровождение. Походы на линейки, участие в жизни лагеря, приёмы пищи, танцы… Всё в пределах нормы! — Спасибо тебе, Семён. От души прямо отлегло!
Она выключила свет.
— Вам спасибо, Одэвочка. Вам, кстати, очень идёт это платье. Вы были очень красивы на танцах! — И тебе спасибо, Семён, — это благодаря и тебе ребята стали танцевать!
Не знаю, почему, но мы взялись за руки…
…
Наверное, жаль, что я выпускал пар на сцене. Сейчас бы дополнительный пар лишним не был. А так — всё закончилось как-то быстрее...
— Семён… Мы что… правда… — Правда в том, что мы нормальные… Нормальные. А вот остальные пионеры — они… Это всё они! — А? — Устраивают, понимаешь ли, танцы, а мы после этого… Радость сдержать не можем! — Да. Да! Я с тобой полностью согласна!
Мы легли спать, обоюдно и громко решив, что такое поведение лечится участием в общественной жизни лагеря.
====== День 4 ======
Проснулся я благодаря будильнику практически к завтраку. Настроение было замечательным, глюков никаких не накатывало. Стэнд также не появлялся. Мне казарма дом родной, жалоб нет и кайф сплошной.
У дверей столовой наблюдалось столпотворение.
— О, Семён! — позвала меня Одэвочка. — Ты не видел Укуриша? — А?
Я несколько оторопел. Раздаваемые мной прозвища часто приживаются. Но, во-первых, не такие, а во вторых, что-то мне подсказывало, что ситуация не та.
— Н-нет. Не видел. А что такое? — Мы его с утра не можем найти! — она повернулась к Элеежкину: — Но вчера же он был с тобой? — Был… — ответил тот. — А утром ты проснулся, а его нет? — Нет… — И почему ты сразу не пошёл ко мне?
Вместе со своей главной помощницей она ещё немного потрясла Элеежкина, а потом мы все дружно решили, что ещё не вечер, и Укуриш найдётся.
В столовой я сел с Улькетой и Двачесской. Никаких видимых следов по противодействию тлетворному влиянию Семёна я не обнаружил.
— Пойдёшь сегодня с нами на пляж? — сказала Улькета. — Почему бы и нет. Когда? — После завтрака. — Давай, что ли. Отдохнуть не помешает. — Вот и отлично! — она мило улыбнулась.
Я задумался. Ведь я мог выбрать что-то другое. Значит, либо лагерь сдался, либо этот выбор не такой важный. Либо что-то ещё.
— А ты не боишься, что она что-то замышляет? — ухмыльнулась Двачесска. — Она такая! — А вот и нет! — Да ладно тебе, все свои! — примирительно сказал я. Но, похоже, не подействовало.
Мы остались наедине с Двачесской.