<p>
Школа стала для Селен неожиданным освобождением. Как будто сахарный сон детства лопнул, выпустив наружу дикую, нерастраченную энергию. Тело, которое годами копило силы в неподвижности перед Magnavox, взорвалось движением. На уроках физкультуры она была неутомима: обгоняла всех в челночном беге, висела на канате как обезьяна, метала мяч с недетской силой. После последнего звонка она не шла домой – она улетала. Во дворы, на пустыри, в лабиринты заброшенных заводов и складов на окраинах Буффало. Слабость и вялость испарились. Мускулы под бледной кожей затвердели, движения стали резкими, точными, полными грации хищника. Она почти не болела, излучая грубоватое здоровье и странное, лишенное тепла, счастье – счастье движения, ветра в волосах, солнца на лице.</p>
<p>
Но Селен росла не как все. В ней не было внутреннего компаса – «Закона Отца», как сказали бы психоаналитики, или «Взгляда Другого», заставляющего стыдиться, сомневаться, подстраиваться. Она не задумывалась, как смотрят на ее рваные джинсы или дерзкий смех. Она смотрела в небо – высокое, пустое, безразличное – и знала: там никого нет. Ни Бога, ни Судьи. Вина? Стыд? Сомнения? Эти категории были для нее пустым звуком, как названия далеких планет. Она просто жила, плывя в вечном потоке момента. Она училась мимикрии: копировала улыбки из ситкомов, позы уверенности у старшеклассников, манеру ругаться у уличных пацанов. Она собирала маски, как другие собирают марки. Именно так, через подражание, а не через внутреннее становление, она взрослела. Иногда, глядя на своих одноклассников с их мелкими страхами и амбициями, она чувствовала себя ребенком из «Проклятия деревни Мидвич» – пришельцем из иного времени, затерянным в чуждом мире правил и условностей. Она была архаикой, осколком домодернового сознания, заброшенным в бетонные джунгли Модерна. И в этом была ее глубинная, неосознанная трагедия.</p>
<p>
Училась она блестяще. На «B++», а то и на «A+++». Легко схватывала формулы, запоминала даты, писала сочинения, полные неожиданных, порой жутковатых образов. Учителя хвалили ее ум, но задерживали на ней взгляд чуть дольше обычного. Дети же сторонились. Не из-за злости – Селен могла быть душой компании на пустыре. Но в школе, в тишине класса, от нее веяло холодом. Не злом, а отсутствием. Пустотой за маской примерной ученицы и отвязной хулиганки. Казалось, там, внутри, где у других бьется сердце, полное страхов и надежд, у Селен – лишь темная, беззвучная пропасть. Она была идеальной копией человека, лишенной его сути.</p>
<p>
Когда Селен исполнилось двенадцать, случилось немыслимое. Ее любимая ива. Старая, раскидистая, стоявшая на пустыре у старой железнодорожной ветки – ее убежище, ее трон, ее единственный друг. Там она читала книги, украденные из библиотеки, или просто смотрела в небо. Ива засохла. В одно лето. Листья пожелтели и осыпались раньше времени, кора потрескалась, обнажив мертвую древесину.</p>
<p>
Селен подошла к дереву. Замерла. Потом – словно пружина разжалась внутри. Она рухнула на землю с душераздирающим воплем, нечеловеческим, утробным. Не плакала – выла. Рыдания сотрясали ее худое тело. Она рвала на себе волосы, билась головой о сухую землю, каталась в пыли, обнимая мертвые, шершавые корни. «Иваааа!.. Засохла-а-а!..» – выкрикивала она сквозь спазмы, захлебываясь слезами и слюной. Весь ее мир, ее якорь в этой реальности, рухнул в прах. Истерика длилась, пока силы не оставили ее. Она потеряла сознание у подножия мертвого великана, лицом в пыль, и пришла в себя лишь через несколько часов, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая мертвое дерево в кровавые тона.</p>
<p>
Тогда, с лицом, размазанным слезами и грязью, с трясущимися руками, она достала из кармана складной нож – подарок какого-то «мусорного» парня. У самого основания огромного мертвого ствола, среди корней, она нашла единственный живой, тонкий, гибкий прутик-отросток. Она срезала его с почти хирургической точностью. Потом прошла две мили вдоль берега грязной, мутной реки, протекавшей по промзоне. Нашла тихий, скрытый кустами бережок. Выкопала ямку. Посадила прутик. Полила водой из ладоней.</p>
<p>
Два года она тайно приходила к этому месту. Приносила воду в пластиковой бутылке, выпалывала сорняки, просто сидела рядом, глядя на хрупкий росток. Никто не знал. Это был ее священный ритуал, ее связь с чем-то утраченным. И на третью весну чудо свершилось. На тонком, казалось бы, мертвом прутике проклюнулись нежные, ярко-зеленые почки. Потом листочки. Он ожил.</p>
<p>
Селен обняла молодое деревце, прижалась к нему щекой. По ее лицу текли слезы, но теперь – тихие, теплые. Счастье. Глубокое, немое счастье возрождения.</p>
<p>
Но мир Модерна не терпит священных рощ. Однажды, придя на берег, Селен увидела кошмар. Берег был изрыт гусеницами бульдозеров. Вонючие, коптящие дизелем машины рычали, сдирая дерн, выкорчевывая кусты. А ее ива… Ее молодую, только начавшую жить иву… Срубили. Лежала на земле, раздавленная гусеницей, с обломанными ветками, с белой древесиной на срезе, как открытая рана. </p>
<p>
Ярость Селен была слепой и всесокрушающей. Не человеческий гнев, а гнев стихии, оскорбленного божества. Она не кричала. Она подошла к краю разрушенного берега. В руке у нее была ее любимая трость – прочная, дубовая, которой она отбивалась от бродячих псов и местных хулиганов. Она подняла ее не для удара по человеку, а для удара по самой земле, по этому месту, оскверненному ревом машин и запахом солярки.</p>
<p>
– Пусть все, что построят на этом месте, будет проклято.</p>
<p>