И проклятие сработало. Что бы ни пытались возвести – склад, гараж, даже детскую площадку – проект неизменно прогорал, лопался, замораживался. Стройки забрасывались, зарастали бурьяном, а на мелководье, среди брошенных покрышек, разводились лягушки. Кваканье стало вечной насмешкой над планами людей.</p>
<p>
Селен окончила школу с отличием. Алый аттестат лежал в ее комнате, рядом с грудой книг по философии и разбитой куклой. Она больше не была той девочкой, смотрящей «HR Pufnstuf». Она знала о своих силах. Знала, что мир вокруг нее – хрупкий, податливый, и ее воля, ее ярость, ее боль могут оставлять на нем шрамы. Она была архаическим божеством в джинсах и рваной футболке, бродящим по руинам Модерна. И ее путь только начинался.</p>
<p>
Годы текли, как грязная вода в реке Буффало. Селен перевалила за двадцать, но квартира 3G оставалась ее оплотом, ее хтонической колыбелью. Родители, Джеймс и Кэт, окончательно вросли в свои роли теней. Они знали. Видели, как дочь, задумавшись, проходила сквозь стену в ванную, не открывая двери. Слышали, как вещи падали с полок в пустой комнате, где секунду назад никого не было. Замечали, как вороны внезапно замолкали, завидев ее у окна. </p>
<p>
Но они молчали. Обсуждение было табу. Однажды вечером, когда Селен «исчезла» из запертой спальни, появившись на кухне с банкой Кока-Колы, Кэт тихо сказала Джеймсу за газетой:</p>
<p>
– Допытываться? Выглядим тупыми, как родители из «Married… with Children». Или как эти идиоты-медиумы в ночных шоу. Ханжи какие-то. Невежественно строить догадки.</p>
<p>
Джеймс лишь хмыкнул, поправил очки. Их стратегия была проста: никаких выводов. Никаких вопросов. Игнорировать невозможное – высшая форма адаптации в их мире. Они не были хранителями тайны; они были ее молчаливыми свидетелями, предпочитающими смотреть в сторону.</p>
<p>
Колледж? Селен фыркнула бы. И денег не было. Она перекатывалась между случайными заработками. Когда нужны были наличные – шла официанткой в забегаловку «Big Joe's Diner». Ее ценили там за бесчеловечную выносливость. Она могла проноситься между столиками десять часов без перерыва, не моргнув глазом, с подносом, заваленным жирными тарелками, не задавая вопросов и не улыбаясь клиентам. Платили наличкой, щедро. Иногда писала статьи для подпольных журнальчиков про «андеграунд Буффало» или философские эссе под псевдонимом. Но главный доход – пособие. 600 долларов в месяц в конце 80-х? Это был куш. Получала она его «не вполне честно» – бюрократические формы заполнялись с такой же легкостью, с какой она проходила сквозь стены. Большую часть денег Селен тратила на себя и своих друзей.</p>
<p>
Мусорные Ребята. Ее племя. Она так их звала: «Garbage boys», «Trashy girls». Они не вписывались в лощеный мир Рейгановской Америки. Субтильные парни с дрябловатыми животиками «skinny fat» и татуировками хрупких бабочек на запястьях. Девчонки в рваных колготках и косухах, с синяками под глазами и тетрадккми со стихами в рюкзаках. Поэты-неудачники, рокеры без группы, мелкие воришки с глазами испуганных оленят, философы с ножами за поясами и нежными душами. Они тусовались на пустырях, пили дешевое пиво из банок, курили дешевые сигареты, говорили о Бодлере и конце света. Родители Селен смотрели на них сквозь пальцы. «Особая» дочь и ее «особые» друзья.</p>
<p>
Селен сама была воплощением «мусорной» эстетики. Тело? Дрябловатое. Кожа бледная, почти прозрачная от нехватки солнца. Целлюлит на бедрах, как рябь на болотной воде. «Muffin top» – мягкий валик жира над джинсами. Роскошные «love handles» – бока, которые она обожала трогать. Тонкая тень второго подбородка, когда она наклонялась. Классическая «skinny fat». Но под этой дряблостью таилась чудовищная сила. На пустыре, к изумлению «мусорных парней», она могла отжаться от земли триста раз подряд – ровно, механически, без дрожи. Подтянуться на ржавой перекладине тридцать раз – лицо спокойное, дыхание ровное. Каждое утро (вернее, ближе к полудню) она уходила к грязной реке и занималась фехтованием тростью. Ее дубовая палка свистела в воздухе, выписывая смертельные восьмерки, рубя крапиву и воображаемых врагов. Ее руки, казавшиеся дряблыми, в движении обретали стальную твердость.</p>
<p>
Она ложилась под утро, когда первые грузовики грохотали по улицам. Вставала ближе к полудню. И каждый раз Кэт, ее мать-богиня дивана, уже ждала. С любовью, граничащей с обожанием. Она будила Селен нежным прикосновением, ставила перед ней дымящуюся кружку крепчайшего, обжигающе горячего кофе – такого сладкого, что ложка стояла. И тарелку глазированных пончиков «Dunkin' Donuts», липких от сахарной глазури.</p>
<p>
– Sweetheart... – ласково бубнила Кэт, гладя дочь по спутанным волосам. Да, она любила ее. Безусловно, странно, но страстно. В двадцать с лишним лет Селен была ее вечным ребенком, ее загадкой, ее гордостью. «Она особенная», – шептала Кэт Джеймсу, который молча кивал, уткнувшись в газетные сводки о непонятных катастрофах.</p>
<p>
Селен исчезала. Не просто уходила – растворялась. И появлялась. В один и тот же вечер ее видели в Чикаго пьющей дешевое вино с каким-то поэтом-анархистом в вонючем подвальчике, в Буффало, дерущейся тростью с бандой хулиганов, покусившихся на ее «мусорную девчонку», в Цинциннати, спокойно сидящей на крыше заброшенного склада и смотрящей на закат, как будто всегда была там.</p>
<p>
Ее друзья внезапно богатели самым абсурдным образом.</p>
<p>
Поэт-неудачник находил в мусорном баке за пиццерией спортивную сумку, туго набитую пачками стодолларовых купюр – $15,000. Никаких следов владельца. Рокерша с мопедом «случайно» царапала лотерейный билет – джекпот $50,000. Тихий паренек, носивший нож для храбрости, находил в помойке у ресторана коробку с идеально сохранившимися, дорогущими виниловыми пластинками редких групп.</p>